28. Неприятный разговор

В моей жизни было не мало неприятных вещей. Нападки моего чистюли отца были в приоритете. Но однажды произошло, то чего я явно не ожидал. Это произошло практически после моего четырнадцатилетия. Я его особо не отмечал. Было много людей, которые мне были незнакомы. Не близких друзей. Не души. Не любви. Пустота. Помню в тот вечер я взял пепельницу, которую прятал в комоде стола. Пачку сигарет и спички. Вышел на балкон и закурил. Никотин был моей зависимостью. Я начал курить в тринадцать. Тогда одноклассники утверждали, что это очень модно и круто. А я ведь ещё и богатенький мальчик. Поэтому мне захотелось собрать все составляющие крутого парня. До нормальной мускулатуры ещё несколько лет, а вот курить я могу уже сейчас. Первые затяжки были чудовищными. Никотин обжёг моё горло и я закашлялся, чем вызвал хохот у большинства ребят. Но при этом мне всё равно хотелось повторить это. Снова.

И вот я стою на своём балконе. Перед моими глазами сияют ярким светом небольшой двор внутри элитного, жилого комплекса. Сияющие огни фонарей. Целующиеся парочки на скамейке. Собачники, идущие мимо изящно посаженных деревьев, около таблички запрещающей прогулку собак, и около идеально подстриженных кустов. Их не волнуют правила. Как и большинства живущих здесь. Всё тихо. Даже слишком. Словно в гробу. Это не приятная тишина, а удушающая. Новая затяжка. Выдох клубов дыма в воздух. Среди абсолютной тишины, я чувствую приближение и сразу же пытаюсь спрятать сигареты. Но не успеваю. Отец проходит на балкон вместе со мной и смотрит на улицу. На нём небрежно висит полурасстёгнутая рубашка, заправленная в чёрные брюки. Мой отец никак не реагирует на сигарету у меня в руках, а лишь спрашивает: У тебя есть ещё сигарета.

Помню, как я кивнул и подал ему пачку сигарет. Он сразу же взял одну и вытащив из заднего кармана зажигалку. Зажав сигарету между зубами, мой отец сделал затяжку. И тогда лишь на секунду показалось, что для него это было привычное дело. Мы молча стояли и по прежнему смотрели на улицу. Мне было неуютно. Даже страшно в некоторых моментах. Может это был клон, а не мой отец вовсе? Но через пару затяжек отец спросил: И как давно ты куришь?

— С прошлого года начал — пробубнил я не в силах, взглянуть на него.

— Франческа, знает об этом? — мой отец всегда называл мать по имени в моём присутствии, и обычно это сопровождалось до безумия пренебрежительным тоном. Будто я и вовсе был сыном какой-то знакомой, а не его жены.

— Нет, мама не в курсе.

— Это к лучшему. Она не любит курящих людей — мне хотелось прокричать, что при всех недостатках моя мать любит тебя. Хотя ты ещё тот говнюк. Но не стал.

— Да. Это верно.

— Сегодня твой день рождения, как никак праздник. Я знаю, что ты уже получил подарок от Франчески. Но не получил официально от меня — начал мой отец, снова затягиваясь: Вот держи.

Он протянул мне в ладонь ту самую зажигалку, которой подкурил сигарету. Тяжёлая, металлическая, вычищенная до блеска, хоть и это не удивительно. В руке она лежала идеально. В меру тяжёлая и эстетичная.

— Эта зажигалка, досталась мне от отца. Когда мне было шестнадцать, он узнал, что я тайно курю и также передал мне эту зажигалку. Мне нравилось ей пользоваться. Есть в ней, что-то такое, интересное. Правда в моё время сигареты были гораздо паршивее, чем сейчас. Это сигареты "Собрание"? — непринуждённо разговаривал мой отец.

— Да. Это они самые. А что?

— Ничего. Парламент тоже неплох, но правда не так сильно заходит.

— Я пробовал его. Но по прежнему остаюсь верен именно этой марке.

— И правильно. Зачем себя заставлять курить нелюбимые тебе сигареты. Придерживайся того, что любишь и дальше. А в будущем и кого полюбишь. Не совершай чужих ошибок — с этими словами, отец затушил сигарету о пепельницу и зашёл обратно домой. Тогда я мало понимал, к чему именно шёл этот разговор. Но потом осознал. Для этого мне пришлось встретить Майю.

После того, как тётя и дядя гневно встретили меня на пороге дома, всё пошло под откос. Моё настроение в особенности. Я был невероятно зол на Майю. За то, что она рассказала обо всём родителям. Теперь, чтобы быть с ней рядом манипулировать раскрытием наших с ней отношений, было бесполезно. Этот рычаг давления исчез. Нужно искать новый. И чем раньше, тем лучше. Но мои раздумья прервал дядя Вова. Он вызвал меня на личный разговор в свой кабинет.

Хоть и эта комната была уютной, но всё равно мне было некомфортно. Ведь сейчас наверняка меня будут бить и наказывать за провинность. Я был готов к ударам. Меня с детства научили как правильно сгруппироваться, чтобы соперник не повредил жизненно важные органы. И учителем была — жизнь. Я стоял перед столом дяди Вовы с высоко поднятой головой в ожидании наказания.

— Садись напротив, на кресло — сказал он и указал напротив себя. Я послушно выполнил его просьбу. Казалось тишину между нами можно было резать ножом. Напряжение с каждой минутой становилось всё тяжелее. Солнце резко выплывшее из-за туч, ослепило мои глаза. Я наблюдал как тяжёлый зелёный взгляд, дядя устремлён на меня. В нём бушевал ураган, который он сдерживал из последних сил. Руки его были сложены в замок, да так сильно, что костяшки побелели, а вены напряглись.

— Послушай, Август то, что ты пытался сделать с моей дочерью неправильно и неприемлемо в этом доме. Ты это понимаешь? — сдержанно начал свой допрос дядя Вова.

— Понимаю. И признаю, что не должен был так перебарщивать — хотя внутри мне хотелось бы вернуться в тот день сделать намного больше. Намного приятнее ей.

— Ты вообще не должен был прикасаться к ней без её согласия. Ты вообще осознаёшь, что это насилие! — повысил тон дядя, после чего я стыдливо опустил взгляд.

— Да, дядя.

— Ты же понимаешь, что я хочу для своей дочери лучшего. Хочу, чтобы она была счастлива.

— Я понимаю.

— Но с тобой этого не будет. Она с тобой не будет — жёстко и твёрдо заявил дядя из-за чего я распылился. В смысле не будет? Ещё как будет. Я сделаю всё возможное, чтобы она была только со мной и ни с кем больше.

— Почему это? Почему вы так говорите? Мне через полгода будет двадцать. Я поменяю паспорт и тогда спокойно могу встречаться с ней без зазрения совести — злость буквально распирала меня изнутри. Её было тяжело сдерживать, не смотря на все усилия.

— Я в курсе. Но она этого не хочет. Если бы хотела, я бы тебе так категорично не отвечал.

— Почему вы так говорите? Я хочу это услышать от неё напрямую.

— Спросишь, когда выпустишься из колледжа. После того как ты извинишься и будешь держаться на расстоянии от неё. Даже после выпуска советую сдерживать свои порывы. Жестокость я не приветствую в этом доме. Пообещай мне, что ничего ей не сделаешь — я не мог ответить иначе. Сжав деревянные подлокотники, мне пришлось ответить: Обещаю.

— Вот и молодец! Но вообще это не всё. На время вы будете порознь, пока ты не закончишь колледж точно — снова ультиматум, но хотя бы не удары по лицу.

— Хорошо — сквозь зубы прошипел я.

— А вообще если уж честно. Даже если моя дочь влюбится в тебя, я буду против этого союза.

— Почему это?

— В прошлом твой отец вёл себя точно также. И ничем хорошим это не кончилось. Я просто не хочу, чтобы мою дочь постигла такая же судьба — с некой грустью и печалью произнёс дядя. В его глазах будто даже замелькали слёзы. Что же в прошлом мог сделать мой отец? И почему это я на него похож?

— Почему вы судите меня по моему отцу? Ведь я отличаюсь от него.

— Тоже верно. Но не намного. Ты ещё не читал его дневник? — спросил он после чего я обомлел. Дядя знал о существовании дневника? Неужели там написано, что-то ужасное?

— Нет. Смелости не хватает.

— Прочти его этим вечером на досуге. И поймёшь чего именно я опасаюсь. Если то, что там написано будет в корне отличаться от тебя, то я возьму свои слова обратно. Согласен? — дядя протянул мне свою шершавую ладонь для рукопожатия и я немного подумав, пожал в ответ.

Вернувшись в комнату, мне пришло осознание, что Майя больше не будет спать за стенкой. Мило танцевать, включая новую кассету. Рисовать свои картины, покусывая кончик деревянной кисти. И не будет обниматься с котом в кровати. От этих мыслей стало грустно. Теперь её спальня была такой же холодной как и моя. И во всём виноват я. Слишком поторопился. Слишком сильно надавил. Но при этом внутренний голос шептал, что можно было бы насладиться тем мгновением, гораздо больше. Но я выкинул эти мысли и достал тот злосчастный дневник. Лёг и принялся читать предсмертную исповедь своего отца.