Глава 24

Перед нами появились слегка сконфуженные молодые люди. Один - чуть полноватый брюнет лет двадцати, в польском платье, очень коротко стриженный и с узкими усиками. Другой, лет на десять постарше, в парике и камзоле на немецкий лад. Я бы не назвала его симпатичным, тем более что он слегка косил правым глазом.

- Чем же вы там занимаетесь, моншеры? При том, что прекрасно помните, в какое время в этом доме принято подавать обед? Обслуга уже, поди, с ног сбилась, их разыскивая, а они надумали в мастерской развлекаться. Ну, ладно, Петруша: зелен, ветер в голове гуляет, да и не освоился ещё у нас… Но ты-то, Лаврентий? Серьезный вроде человек. Подумать только: опосля брата второй при дворе лейб-медикус! Петр Алексеевич ему Императорску вифлиофику, пардон, библиотеку доверил! Куншткамерой своей драгоценной заведовать поручил!

Светлейший отчитывал вошедших, но явно с напускным гневом, еле сдерживая смех. Все это понимали, может, только кроме «провинившихся». Я попыталась вспомнить, слыхала ли о том, чтобы он кого-то колотил под горячую руку, как его самого Петр… Не вспомнила.

- Хотя о чем это я? - вдруг задался вопросом фельдмаршал. - Вот взять ту же Куншткамеру. Ягужинский Павел Иванович, генерал-прокурор наш, докладывал мне давеча: «Я, - грит, дельное предложил: пусть всякий за вход по рублю платит». Вот, мол, и наберется на что уродов содержать. И продолжает: «А Блюментрост что удумал? Мало что даром народ пускать стал, так еще кажному пришедшему водки велел подавать и цукерброд [2] на закуску. Оно, конечно, народ повалил. Двое подьячих повадились раза по три на дню захаживать, но им уж водку редко давали, а цукербродов - никогда». В общем, очень возмущался.

- Ну так пошли же люди, как Петр Алексеевич и желал… - на чистейшем русском негромко сказал немец.

Меншиков засмеялся в голос:

- Да шучу я, шучу. Пора б и привыкнуть. Ну так что вы там в токарне мастерили, меканикусы?

- Это я, Александр Данилович, всего лишь хотел нашего Петра Ивановича с новым станком ознакомить, что Нартов придумал. Ведь нигде в других краях он такого не увидит. Мне и сам «царёв токарь» из Европы писывал, что так, мол, и так: мастеров тут лучше наших нету, а каких нашёл, те сделать ни одной махины по моим чертежам не могут.

- Ну, славно, славно, - порадовался Светлейший. - Что ж, представлю я вас нашим гостям, да присаживайтесь. Сей юный друг, - он широким жестом повел в сторону Пети, - Петр Иванович Сапега, жених моей дочери Маши. Вот годика через три обручим их, а там уж честным пирком, да и за свадебку. Пока пусть поживет с нами… А мы его тут жизни поучим… - Меншиков весело хохотнул, а покрасневший юноша молча поклонился. Затем, уже серьёзнее, Меншиков представил лейб-медика:

- А это Лаврентий Лаврентьевич Блюментрост, ученый муж, сведущий во многих науках. Впрочем, с моих слов вы уже многое о нем узнали.

Дождавшись, пока представят и нас, а новоприбывшие усядутся, я задала интересующий меня вопрос:

- Скажите, Лаврентий Лаврентьевич, а где вы так хорошо выучились говорить по-русски?

Немец с удивлением посмотрел на меня.

- Как где? Дома, в Москве… Я, как и мой старший брат, некоторым образом там родились…

Мне очень понравилось выражение «родились некоторым образом», но я не позволила себе улыбнуться. А батюшка в свой черёд тоже решил поинтересоваться:

- Вы, верно, сын Лаврентия Алферьевича? - И, не удивившись утвердительному ответу, продолжил: - Знавал я вашего батюшку ещё по молодости, когда доводилось Немецкую слободу посещать. Большой человек был, царство ему небесное. Да и вашего брата Ивана как не знать…

- Вообще-то Лаврентий прекрасно говорит не только по-русски, но, понятное дело, по-немецки. Ну и по-французски.

- Последнее могу подтвердить, - подал голос Кампредон.

- Древние греки и латиняне тоже бы подтвердили владение их языками, но где ж их нынче взять? - снова пошутил Светлейший. - А ещё, я думаю, в Оксфорде да Лейдене ты и по-тамошнему балакать научился, верно? Вообще, головастый ты у нас, Лаврентий. Вот, ей-богу, скоро мы Академию наук свою-то создадим. И будешь ты у нас тогда наипервейший её президент.

За это время стол оказался полностью накрыт, а хозяин дворца успел поднять свой большой хрустальный бокал с гербом в честь своих гостей, то есть нас. Тут же он предложил нам отведать гуся по-саксонски. Запеченная птица оказалась начинена жареными потрошками и рублеными вареными яйцами с зеленью, специями и пшеничными сухариками. Это было безумно вкусно.

Вообще оказалось, что Светлейший очень любит всякие сложные блюда. Помимо традиционных русских кушаний, перед нами стояло много яств, изготовленных по хитроумным рецептам, которые князь собирал по разным странам. Все это готовилось лучшими поварами на трех кухнях (не считая отдельной комнаты для хранения и приготовления чая).

Как-то обыденно к нам присоединился бравого вида полковник, «начальник лейб-шквадрона» Меншикова по имени Афанасий Степанович. Наконец подошли и женщины.

- Вот и моя дражайшая супруга Дарья Михайловна. А это сестра её, Варвара Михайловна Арсеньева. Детки наши души в ней не чают. К тому же никто лучше нее не смог бы проследить за их образованием. Мои милые, - обратился он к дамам, - поскольку Ефима Никаноровича вы прекрасно знаете, представлю вам этих юных девушек…

Когда церемониал знакомства был закончен, все окончательно погрузились в трапезу, вначале не слишком увлекаясь беседой, а лишь произнося из соображений политеса тосты. Когда очередь дошла до Лаврентия, сидящего от нас с Настей на противоположной стороне стола, тот очень поэтично, на языке аллегорий, рассыпался в похвалах женской красоте и предложил тост, коротко говоря, «за присутствующих дам». Он салютовал бокалом всем женщинам, начиная с хозяйки, но дольше всех взглядом задержался на нас. Да и позже то и дело посматривал в нашу сторону.

Все знали, что даже за обедом Меншиков продолжает решать различные дела. Поэтому никого не задевало, что большее внимание он уделяет посланнику, негромко переговариваясь с ним. Кажется, на немецком. Еще раз это подтвердилось, когда вошел денщик.

- Гвардии капитан Пырский к вашему сиятельству с докладом! - объявил он.

Сиятельство на секунду задумался.

- А… Это насчет указа Петра Алексеевича о переселении плотников… Зови!

Спустя минуту вошел слегка прихрамывающий сурового вида офицер:

- Гвардии капитан Степан Пырский! - назвался он, щелкнув каблуками и склонив голову.

- Степан Мартынович, если я верно помню? - ни на секунду не задумавшись, уточнил князь, славившийся удивительной памятью. Не желаете ли присоединиться к нашей трапезе, да с тем и подробно рассказать о вашей экспедиции?

- Так точно, Мартынович! Прошу простить, ваше сиятельство, не сочтите за дерзость - никак не могу! Служба! - по-военному четко ответил капитан.

По выражению лица князя было не понять: то ли он, не привыкший к отказам, раздражён, то ли, напротив, одобряет такую преданность своим обязанностям. Хотя, может быть, все сразу? А я снова задумалась. Имя капитана мне было словно знакомо. Где-то в книгах я его встречала… И вроде бы как раз читая о Меншикове… Но нет, моя память была не той, что у Светлейшего.

Капитан доложил, что «опосля всех прочих указанных мест» из Каргополя доставлены последние недостающие «двадцать дворов работных людей», уточнил несколько важных подробностей и был отпущен.

- Вот видишь, Ефим Никанорович, без меня никуда! Даже поесть без работы никак нельзя. Такая она, служба государева. Да полно. Ты скажи, друг мой, как тебе домишко мой? Каково я отстроился с тех пор, как был ты у меня последний раз?

- Да что и сказать, Александр Данилович… Истинно королевские хоромы. Я коли за морем бываю, так там всё разговоры слышу о несметных богатствах принца Меншикоффа, да какой у него сказочный дворец.

- Ну, это ты еще мало увидел. Опять же, явились бы вы летом, мы в саду бы пировали. А там уж какая лепота, когда вокруг зелено, да цветы всяческие благоухают. Сейчас-то цветение у меня только в оранжерее. Да, к слову, отведайте-ка вот заморский овощ ананас, каковой у нас «царем плодов» прозывают… ну, или хоть дыньку. Всё у меня производится не хуже, чем в природных местах натурою.

Обслуга поставила перед нами и то и другое. Дыня была как дыня, правда, очень сладкая и сочная. А ананас оказался квашеным будто капуста. И то сказать, «овощ» ведь.

- Так что многое на стол к нам попадает с собственного хозяйства, - продолжал хвастаться домовитый князь. - Вот с напитками сложнее, - слегка нахмурился он. - Хоть подвалы у меня и полны до отказу. Однако вина везти из-за моря приходится, водку-пиво, опять же покупать. Думаю я пивоварню построить, чтобы хоть медок свой пить.

Отец хлопнул себя по лбу.

- Что ж это я! У меня же для тебя, Александр Данилович, подарочек заготовлен. Вели кого-нибудь послать к нашим возкам. Там в коробе под сидением бочоночек стоит резной. Пусть принесут.

Меншиков распорядился и, конечно, спросил:

- Что же там такое, любопытно?

- А вот не поверишь, расскажу сейчас. Полина-то у меня какая бойкая. Хочу, говорит, свой пчёльный завод на подворье завести. А я и не возражал, дело-то хорошее, новое, да, как показало, доходное. Так она как взялась всё обустраивать. Медовые домики для пчёл сама придумала, да какие хитрые. Не то что борти в дуплах да колодах. Потом и вовсе догадалась, как мёд чистый получать, чтобы прозрачным был, а вкусом и ароматом оставался, будто только из дупла. И пчелы все целы-целёхоньки остаются. Вот отведаешь сейчас, да и скажи, пробовал ли когда такой медок?

Светлейшему уже вручали наш подарок. Тот покрутил его в руках: по всему видно, высоко оценил работу резчика. Потом открыл крышку и сразу запустил свой палец внутрь.

- Ого! - произнес он, отведав. - И правда: такой только в сотах и бывает. А тот, что мужики выпаривают, пчёл губя в изобилии, совсем не таков. Ни духу в нём, ни пользы прежней. Ай да Полина! Мало красавица, ещё и какая умница!

Я, конечно, раскраснелась.

- Сам Петр Алексеич порадуется, коли про ваши дела узнает. Он ведь сам до медку очень охоч. Бывало, на Стрельне на свою любимую липу заберется, где наверху беседку устроил: сидит, чай пьёт, окрестности обозревает… А то ещё шкиперов голландских зазовёт к себе и медовухой напоит. Тем такое в диковинку. Это ж у него от отца. Алексей Михайлович в Измайлове пчельник держал из колод. Петру-то Алексеевичу сначала не до того было, а как он в Дерпте увидал, что барон Дудергофский пчёл разводит, так тоже загорелся. Привёз оттуда бортей липовых да дубовых и на Стрельнинской мызе установил, а крестьяне ему ещё после дуплянок понаделали. Затем государь в Англии стеклянные ульи заказал. Ну да это только чтобы наблюдать, как там пчёлы внутри своей жизнью живут. Хочет он всем показать, что у нашего северного моря тоже можно пчеловодством заниматься. Правда, всё хозяйство на зиму в сарай так и так прятать приходится… Хоть, конечно, в лесном мёде недостатка у нас нету, всей Европе мёд и воск продаём. Да, прав он, давно пора и хозяйства пчелиные заводить. С того и доходы государства повысятся. А уж за такой мёд, что в руках у меня, и вовсе платить нам будут деньги немалые.

И как-то снова за столом разговор между присутствующими мужчинами перешёл на близкие батюшке экономические темы, потом на политику, затем на вопросы армии и флота, на военные кампании… В общем, женщины откровенно заскучали. Первой, сославшись на то, что не следует детям быть без присмотра так долго, ушла Варвара, затем нас оставила хозяйка дома. Петр откланялся без указания причин, а Лаврентий, объяснив необходимостью вернуться к научной работе. Лицо молодого учёного при этом явно выражало сожаление.

Было понятно, что пора знать честь и нам. Батюшка и Светлейший вновь обнялись на прощание, мы с Настасьей от души поблагодарили радушного хозяина за приём.

- А про медок ваш да хитроумную пасеку я непременно Алексею Петровичу поведаю, - пообещал генерал-губернатор напоследок.

И мы покинули дворец.

- Вы заметили, Полина Ефимовна, - на ушко шепнула мне Настя, когда мы уже ехали домой, - как на вас смотрел Лаврентий Лаврентьевич? Просто глаз не сводил! Только что из приличий старался понезаметнее для всех это делать.

- Глупости какие, Настасья, всё тебе показалось. То Митя у вас, то Лаврентий теперь, - ответила я, хотя мне думалось, что если она и преувеличивала, то не так уж и сильно.