Глава 33

Дни текли медленно, как густой мёд. Горький мёд.

Каждое утро я начинала с пасеки. Утренний воздух был напоён ароматом цветущих лип, и пчёлы, мои маленькие труженицы, уже с рассветом начинали свою важную для нас всех работу. Добрый и живой гул наполнял всё вокруг каким-то особенным теплом.

Я обходила ульи, осторожно снимала крышки и заглядывала внутрь. Рамки, аккуратно расставленные внутри, уже наполовину были заполнены янтарным нектаром. Пчёлы гудели, словно рассказывая мне о своих успехах. Я проверяла, достаточно ли у них корма, не появились ли признаки болезни. Даже мельчайшие недочёты могли стоить мне целых семей.

Пока что всё было в порядке. Наши пчёлки работали без устали, и я чувствовала гордость за них. Да что там, и за себя тоже.

Ульи, которые я сколотила ещё прошлым летом, теперь периодически нуждались в дополнительном уходе. Некоторые из них требовали ремонта: трещины, образовавшиеся от суровой зимы, нужно было заделать, смазать расплавленным воском, смешанным с золой.

Время от времени я подходила к изгороди, чтобы рассмотреть дальний край леса, где так часто бродили мы с Колей. Эти прогулки теперь казались мне сном, хотя они были совсем недавно. «Скоро, - шептала я себе, - скоро всё изменится».

Однако моё сердце не могло полностью отдаться только работе. Как бы ни было много дел, домой я старалась возвращаться пораньше - меня ждал батюшка. Он лежал в своей комнате, которая теперь превратилась в маленький мир, полный одинаковых бесконечных забот и тихих надежд.

Лицо Рахманова, обычно такое строгое и гордое, теперь выражало лишь усталость. Но я видела, как глубоко он чувствует всё происходящее вокруг. Глаза батюшки, хоть и затуманенные болезнью, продолжали хранить ту самую искру, которая когда-то помогла ему завоевать сердце Лауры.

Подвижки в здоровье князя пока что были незначительны. Но я старалась делать всё, чтобы каждый день мы с ним добивались каких-нибудь результатов.

Сначала это были совсем простые движения: я помогала ему шевелить пальцами, сгибать и разгибать руку. Потом мы перешли к более сложным упражнениям. Я садилась рядом с ним, брала его руку в свои и медленно, осторожно поднимала её вверх, затем опускала.

Это была гимнастика, которую я увидела когда-то, ещё в прошлой жизни, по телевизору. Он работал на кухне фоном, а я посматривала, когда лепила пельмени. Думая о том, куда же подевался пульт. Искать было лень. Так всю передачу и просмотрела. Вот когда оно пригодилось…

Батюшка с трудом поднимал правую руку, затем опускал её обратно. Левая сторона его тела вот уже третью неделю оставалась неподвижной. Но однажды утром я заметила, как он слегка пошевелил пальцами. Это было настоящим чудом! Я схватила его руку и поцеловала её, едва сдерживая слёзы.

Батюшка смотрел на меня своими большими усталыми глазами, и в них читалась благодарность. Он не мог говорить, но я чувствовала, что эта маленькая победа значила для него.

После гимнастики я садилась рядом с его кроватью и начинала читать. Книги, которые я выбирала, были разными: иногда это были старинные летописи, иногда стихи, а иногда просто рассказы о далёких странах. Чаще всего - томик Эразма Роттердамского «Разговоры дружеския», как значилось на обложке. Батюшка слушал эту книгу более внимательно. Я вообще замечала, как его взгляд становится чуть живее, когда читала что-то особенно интересное.

Так же он любил, когда я рассказывала ему о своих делах на пасеке: о том, как пчёлы собирают мёд, как я помогаю им, как мы работаем вместе с Лукерьей и Тимофеем. Я чувствовала, что эти рассказы отвлекают его от тяжёлых мыслей, и потому старалась говорить как можно больше. Иногда батюшка смотрел на меня особенно пытливо, словно задавая немой вопрос. Я понимала, что он хочет знать. Однако порадовать мне его пока что было нечем…

Каждые два дня Тимофей отправлялся на почтовую станцию, чтобы проверить, не пришло ли письмо от Николая.

Коля обещал написать, как только у него появятся новости. И потому каждый раз, когда Тимофей уезжал, я с нетерпением ждала его возвращения. Но дни шли, а письма всё не было. Я старалась не показывать своего беспокойства, но внутри меня всё сжималось от тревоги. Что, если с ним что-то случилось? Что, если он не сможет вернуться?

Прошло три недели, прежде чем Тимофей, наконец, привёз долгожданное письмо. Это случилось как раз в тот день, когда батюшка впервые пошевелил левой кистью.

Я взяла конверт дрожащими руками и быстро сломала сургуч. Сердце билось так сильно, что я едва могла разобрать слова.

Николай писал, что из-за бюрократии получение документов затягивается. Он был записан на приём к начальнику канцелярии и ждал своей очереди.

Коля обещал сделать всё возможное, чтобы вернуться как можно скорее. В конце письма писал: «Сердце моё рядом с тобой. Жду момента, когда смогу сказать всем, что ты моя невеста.

Я очень люблю тебя и жду нашей встречи.». Эти слова согрели мне душу, и я почувствовала, как на глаза навернулись слёзы. Ничего. И это тяжёлое испытание мы тоже преодолеем.

Я сразу же села писать ответ. В письме рассказала подробно, что батюшке стало немного лучше. Описывала события каждого дня. Мне так не хотелось заканчивать это письмо. Я как будто говорила с Колей, держа его за руку и глядя в родные глаза. Перейдя на третий лист, я вздохнула, задумавшись, что добавить. Несколько капель упали с пера на бумагу. «Я тоже очень жду нашей встречи, Коленька. Обнимаю тебя, любимый. Возвращайся скорее. Твоя навсегда Полина.».

Письмо было готово, и я уже было собиралась отнести его быстренько Тимофею, чтобы тот отвёз на письмо почтовую станцию с утра пораньше, как вдруг в комнату вошёл слуга. Он поклонился и сказал:

- Княжна, батюшка, кажись, хочет вас видеть.

Я сразу же пошла к отцу. Он лежал в своей постели, и его глаза были полны беспокойства. Я подошла к нему, взяла его руку и спросила:

- Батюшка, что случилось? Вам что-то нужно?

Он не мог говорить, но взгляд был таким выразительным, что я поняла: ему действительно что-то нужно. Так и не поняв его, я начала готовить батюшку к вечернему умыванию, как делала это каждый день. Налив в таз тёплой воды, смочила рушник и осторожно начала протирать его лицо.

В это время я рассказывала ему о письме от Николая, о том, что он скоро вернётся. Но дела там идут медленно.

- Батюшка, - говорила я, - Николай пишет, что из-за бюрократии всё затягивается. Но он обещает вернуться, как только оформит дворянство. Он очень хочет увидеть всех нас.

Я отложила рушник и наклонилась к отцу, чтобы поправить подушку. И вдруг услышала его еле слышный, тихий хриплый голос:

- Ко-ля... Пусть... к Рати... эсско...

Я замерла. Сердце зашлось так, что я едва могла дышать. Батюшка смотрел на меня, распахнув широко глаза. Нет, мне не почудилось! Его губы шевелились, и он снова попытался что-то сказать:

- Ко-ля... Рати... эсско...

- Батюшка, что вы хотите сказать? Повторите, пожалуйста.

Он снова попытался произнести те же слова, но голос его был слишком слаб. Я сидела рядом, держа его руку, и пыталась разобрать произнесённое - повторяла слово за словом, угадывая. И вдруг до меня дошло: он говорил о Ратиевском. Николай должен обратиться к Ратиевскому за помощью!

- Батюшка, - прошептала я, - вы хотите, чтобы Николай обратился к Ратиевскому? Чтобы он помог ему с документами?

Он слабо кивнул, и в его глазах появилось облегчение. Я почувствовала, что вот-вот расплачусь. Батюшка заговорил. Впервые за столько времени он смог произнести, пусть и невнятно, но всё же несколько слов. Это было второе чудо за сегодня.

- Спасибо, батюшка, - прошептала я, целуя его руку. - Спасибо. Я всё сделаю. Я напишу. Теперь всё будет хорошо: на своих ногах зятя встретите!

Я отложила рушник и поспешила к себе, чтобы закончить письмо. Сердце моё было переполнено радостью. Батюшка поправится - это было самое главное! Главное - процесс пошел. Я села за стол, взяла перо и сделала приписку:

«Коленька, большая радость!

Батюшка заговорил только что. Он сказал, что тебе нужно обратиться за помощью к генералу-вагенмейстеру Петру Фёдоровичу Ратиевскому. Это хороший друг отца. Он точно знает, как ускорить процесс с документами. Пожалуйста, сделай это как можно скорее!»

Я сложила письмо, запечатала его и побежала в медовый дом. Тимофей с Лукерьей ещё не спали.

- Тимофей, - сказала я, задыхаясь, - это письмо нужно отправить как можно скорее, прямо с утра. Оно очень важно.

Тимофей взял у меня конверт и пошел к выходу.

- До ночи уж там буду, чего утра ждать…

Я осталась с Лукерьей, которая обнимала и гладила меня, успокаивая. У меня по щекам бежали слёзы, но это были слёзы радости и облегчения. Батюшка заговорил. Николай скоро вернётся. Всё будет хорошо.