Глава 32

Дни наши с Николаем текли как-то особенно неторопливо. Время как будто замедляло свой ход, чтобы мы могли как следует узнать друг друга. Оно напоминало мне тихий, едва слышимый ручеёк, который, несмотря на свою неприметность, пробивает себе путь через камни и корни, неумолимо стремясь вперёд.

Мы проводили всё время вместе, и каждый день приносил что-то новое, что сближало нас ещё больше.

Пасека быстро стала нашим общим делом. Я с радостью делилась с Николаем всем, что знала о пчёлах, об их жизни, о том, как устроен их мир. Он же, в свою очередь, с неподдельным интересом слушал меня, задавал вопросы. Я видела, как его глаза загораются тем же огнём, что и у меня, когда речь заходила о наших маленьких труженицах. Колю этот мир действительно захватил, так же, как и меня когда-то. Триста лет тому вперёд.

Мы часто уходили в лес, чтобы найти новые пчелиные семьи. Эти прогулки стали для нас чем-то большим, чем просто поиск. Лес был нашим убежищем. Местом, где мы могли быть наедине друг с другом, где весь мир сужался до нас двоих. Мы бродили по тропинкам, поросшим мхом, под сенью высоких сосен, взявшись за руки. И я чувствовала, как сердце моё наполняется теплом и радостью.

Коля оказался очень спокойным и заботливым, был внимателен ко мне, как никто другой. Иногда казалось, он знает, что мне нужно, ещё до того, как я сама это понимала. То приносил мне букет полевых цветов, собранных на опушке леса, то неожиданно появлялся с корзинкой свежих ягод, которые собрал на рассвете. Его ухаживания были чистыми, а забота - ненавязчивой.

Коля помогал мне во всём, а вернее, трудился на равных: обустраивал новые ульи, следил за состоянием пасеки, со свойственной ему вдумчивостью вникал во все детали пчеловодства.

Иногда я просила его рассказать мне просто «что-нибудь». И тогда он делился со мной своими мыслями о жизни, о службе, о том, как он попал в армию. Его рассказы были простыми, но полными чувств. Он говорил о своём детстве так, будто это было вчера. И тогда я представляла с замиранием сердца наших будущих малышей. Говорил о приёмных родителях, о деревне, где он вырос, о брате, который взял его к себе после смерти родителей. Я внимательно слушала каждое его слово, стараясь не упустить ни одной детали. Каждый раз, когда он упоминал своего отца Макария или матушку Анастасию, я видела в его глазах глубокую теплоту, которая напоминала мне о моём собственном дедушке. Возможно, именно в эти моменты мы становились особенно близки друг другу.

Однажды мы сидели на старом поваленном дереве в тенёчке на опушке леса. Мы часто делали здесь остановку, чтобы передохнуть и перекусить, если не собирались возвращаться домой к обеду.

Стоял жаркий полдень, ветерок стих, утомившись за утро. Природа словно замерла, как в густом вязком янтарном меду. Разморённая, я прикрыла глаза и просто наслаждалась покоем.

Почувствовав, как Николай взял мою руку в свою, качнула головой.

- Что, Коленька? - мне так нравилось произносить его имя. Николай молчал, и тогда я приоткрыла глаза.

В его взгляде была такая серьёзность, что я сразу поняла: сейчас произойдёт что-то важное.

- Полина, - начал он, и его голос был тихим, но твёрдым, - я не могу так больше. Я давно люблю тебя: с самой первой встречи. А с тех пор, как приехал, ты стала для всем для меня.

Я знала и чувствовала всё, что он говорил мне. До этого дня мы не торопились сказать друг другу главное. Наверное, для Николая этот момент настал.

- Я хочу, чтобы ты стала моей женой, - он прижал мою руку к своим губам.

Сердце моё замерло, а потом забилось так сильно, как будто во мне бились оба наших сердца. Чувствовала, как внутри меня разливается тепло. Этот момент был совсем другим: не таким, как в первый день, когда Коля, дурачась, сходу попросил моей руки.

Всё вокруг было таким же привычным: запахи, звуки. Но в один волшебный момент изменился весь мир.

Я кивнула, не произнося ни слова, но всё было понятно и без слов. Коля обнял меня крепко и нежно прижал к себе.

- Попалась… невестушка моя. Ты точно согласна? Не передумаешь?

- Согласна, Коленька. Не передумаю, - помолчав секунду, добавила: - А то сколько ж можно батюшку мучить.

Николай расхохотался.

- Настоящая пчёлка, и жальце имеется.

Я потёрлась носом о его щёку:

- Не всё же тебе дурачиться.

Мы решили устроить обручение скромно, без лишней помпы. Нас было только трое: я, Николай и батюшка, который, узнав о нашей помолвке, прослезился от счастья. И благословил от всего сердца, сжав при этом будущего зятя до хруста в своих медвежьих объятиях. А меня подхватил на руки и покружил, как маленькую.

- Вот счастье-то! Я уж беспокоиться начал: чего тянете… Ну, за вас, дорогие! Была у меня одна дочка, а теперь ещё и сынок появился! - батюшка поднял кубок с медовухой, которую теперь предпочитал всем остальным напиткам.

Мы сидели за столом, праздновали и говорили о будущем. Николай рассказывал о наших планах, о том, как мы будем жить вместе. Как он будет заботиться обо мне, как мы оба хотим детишек. Я слушала его и думала: счастье - это именно то, что я чувствую сейчас.

Для брака нужно было получить формальное разрешение архиерея. Поэтому мы решили не объявлять о помолвке до тех пор, пока всё не будет улажено официально. Батюшка, которому, казалось, не терпелось больше всех, сказал, что берёт все приготовления к свадьбе на себя.

Всё было хорошо, и ничто не могло помешать нам. Всё, что было уготовано, пережили.

Так думала я, проводив Николая в тот вечер. Мы, как обычно, постояли с ним на крыльце. Долго смотрели друг на друга. Мне очень хотелось поцеловать жениха на прощание, но приходилось сдерживаться: нужно было соблюдать приличия. Хотя бы ради батюшки.

- Скоро мы будем вместе по-настоящему, душа моя, - прошептал Николай, угадав мои мысли.

Однако мы ещё не знали, что судьба приготовила для нас новое испытание.

Через несколько дней Рахманов с раннего утра уехал по каким-то своим делам. Менялась погода: день был душным, а тёмное небо словно висело низко-низко над землёй. Дождя ещё не было, но он вот-вот должен был пролиться. Напряжение, казалось, висело в воздухе. Я ждала Николая в рахмановском доме, взяв «выходной» на пасеке по случаю грозы.

На крыльце послышались шаги, и я пошла встречать Колю. Однако это оказался батюшка. Он вернулся из поездки в крайне дурном настроении. Да что там, он был взбешён! Я сразу поняла, что что-то случилось.

- Батюшка?! - вскрикнула я, когда он повернулся ко мне с перекошенным лицом. - Господи, что?!

- Ммммммм… - то ли простонал, то ли прорычал князь. - Мещерская!.. Ууу, сссука-баба!.. Ох, и жаль, что я её в прошлый раз не пришиб!

В этот момент вошел Коля, и уже вместе мы слушали, на что способны злые языки.

Батюшка расхаживал по горнице, вколачивая каблуки в половицы, и рассказывал, что княгиня Мещерская снова распустила слухи о нас. Она утверждала, что я живу невенчанной с простым мужиком, а батюшка потворствует этому, отваживая приличных женихов. Эти сплетни дошли до самых высоких кругов, и теперь наша репутация была под угрозой. Это практически ставило крест на всех наших начинаниях и планах.

Николай, выслушав всё, возмутился. Он встал и, глядя на батюшку, сказал:

- Я капитан русской армии, и мне уже год как выписан патент на потомственное дворянство. По указу Петра Алексеевича всем обер-офицерам теперь положено дворянство. Но поскольку я почти всё время находился в военных походах, то не мог добраться до Санкт-Петербурга, чтобы получить бумагу в Коллегии иностранных дел. Я сейчас же поеду и оформлю надлежащим образом. Все сплетники подавятся этим, а к вам приползут прощения просить за наветы. Ах, какая досада, что эта ваша Мещерская не мужского роду, иначе я бы раньше к ней заехал!

Я с тревогой смотрела на отца: его лицо было практически лиловым. Он всё ещё оставался сильно взволнованным. Его лицо пошло пятнами, а глаза наполнились страхом. Рахманов попытался что-то сказать, но слова как будто застряли у него в горле. Он стал валиться на бок, и я поняла, что с ним случился удар.

Мы с Николаем бросились к нему. Но князь уже не мог двигаться.

Уложив батюшку в постель, сразу же послали за лекарем. Тот подтвердил, что мне и так было ясно. Тогда это называлось ударом. А в моей былой современности - инсультом.

Левая сторона его тела была парализована, веки подрагивали, когда я звала его, чуть не плача, но глаз он открыть не мог.

Чтобы не падать духом и не проливать бесполезных слёз, я поклялась себе, что сделаю всё, чтобы поднять его на ноги. Только бы пришёл в себя.

Прошло несколько дней. Николай был рядом со мной и помогал ухаживать за батюшкой, но я видела, что его мысли уже далеко. Он знал, что должен действовать.

- Полина, - сказал он однажды вечером, когда мы сидели у постели Рахманова, - нужно поехать в Петербург и получить все необходимые бумаги. Возможно, князю станет легче, знай он, что имя твоё не полощут больше. Я не позволю этим сплетням разрушить наше счастье и всю нашу жизнь.

Я кивнула, хотя сердце моё сжималось от страха. Коля был прав, но мысль о том, что он уедет, пугала меня. Я так долго ждала его… А теперь снова разлука.

Самой мне было наплевать на козни сплетников, и на Мещерскую тоже. Хотя было большое желание сунуть её распрекрасным лицом в улей и превратить в китайского пчеловода.

На следующее утро Николай уехал, пообещав вернуться как можно скорее. А я осталась одна с батюшкой.

Я ухаживала за ним, разговаривала, хотя он не мог ответить мне. Но я верила, что он слышит меня и понимает, как сильно его люблю. Я вновь и вновь рассказывала ему о наших планах с Николаем. О том, как мы будем жить вместе, как он снова сможет ходить и радоваться жизни, заниматься внуками, которых он так долго ждал.

Дни шли, и я продолжала ждать. Ждать Николая, ждать, что батюшка поправится. Я верила, что наше счастье ещё впереди, что всё происходящее сейчас - это лишь испытание, которое мы должны пройти. И я знала, что мы справимся.