Глава 72. Макс

Поля истошно закричала. Я бросил провода, вылетел из машины и оглох…

А потом окунулся в кровавый мрак. Такой плотный и тихий, что посчитал, что это и есть мое избавление от страданий. Раз! И все муки закончились! Да только очнуться оказалось тяжелее, чем умереть.

Сначала появилась боль. В спине и плече. Затем горячее олово тоски сковало нутро, и я дернулся, чтобы стряхнуть с себя путы.

— Поля… — губы выжали стон, и я попытался поднять руку. Что-то удерживало ее, а голова будто набилась взрывчаткой: от малейшего движения или звука — трещала.

Я долго всматривался куда-то вперед, хлопал тяжелыми веками и пытался разогнать морок.

— Макс… — Федя появился из тумана, как будто заглянул в мой личный ад через иллюминатор. Заклеенный нос друга посинел, и разбитая губа сильно опухла. От этого его слова выходили слегка искаженными: — Дорогов увез ее, мы не успели…

— Сука… — слетело с губ. Я выгнул спину, чтобы встать, но трубка на руке натянулись, на внутренней части локтя что-то укололо, и ремни на груди задержали движение.

— Тише, — друг немного придержал меня рукой и заставил лечь. Щелкнули замки, и напряжение с груди ушло. — Ты плечо сломал, бровь и щеку тебе зашили, чуть глаза не лишился. Но ты в платиновой рубашке родился, Макс, в миллиметре от смерти пролетел. Мы тебя привязали, потому что ты бесился и рвался куда-то. Все «мышка» кричал. В тебе что инстинкт кота проснулся?

— Ничего не помню, — я тяжело откинулся на подушку и прикрыл глаза. Сердце стучало, нет, громыхало, и хотело выпрыгнуть прочь из груди, но я должен был спросить: — Она жива? Поля… жива?

— Ничего не знаю, Макс. Вчера передали из аэропорта, что Дорогов улетел в Вегас. Девушка была с ним, но… без сознания. Ее, как мешок, занесли в салон, — друг отдалился и сел в кресло, опустил голову на раскрытые ладони. — Столько людей положили… Твари, — он прыснул и впился в меня бешеным взглядом. — Якудза этого не простят. Макс, не стоило ворошить это дерьмо. Ты теперь под прицелом, да все под вышкой… Как объяснить, что мы не замешаны в сговоре, не представляю. Каждый на краю пропасти из-за твоих игр!

— Я не просил вмешиваться! — пришлось заорать. От напряжения стянуло кожу на щеке и дернуло зашитую бровь. Под пальцами швы казались аккуратными и даже не болезненными, да и у меня сейчас в другом месте сильнее болело. В груди гулял жестокий сквозняк, будто решил вытянуть из меня тепло, радость, желание жить.

Пелагея… Если я ее потеряю, сойду с ума. Я сам не знаю почему, но без нее так плохо, так пакостно внутри. А как ей сейчас? Думает ли обо мне? Или прыгнула в объятия муженька?

От этой мысли потемнело в глазах. Я не могу считать мышку своей, слишком мало прошло времени. Да и мои выходки никак не красят меня в ее глазах, так что…

Я заслужил.

Деньги не пахнут, сменить постель и партнера довольно просто, особенно когда нет разницы между монстрами. Я ведь монстр, Поля всегда так считала. Сама же говорила, что я вывернул ее душу наизнанку, привязал к себе властью. И она была права, когда так считала, и будет права, если вернется к мужу. Законному и избранному. Даже если я против, даже если он подлая тварь. Даже если его отец разорвал мою жизнь на куски.

Поля не заслуживает быть чьей-то расплатой, потому что такое наказание уничтожает мою личность.

А если ей все равно под кого ложиться?

Я до хруста косточек сжал кулаки. Нет. Она не такая! Она настоящая, и я буду верить, что был важен для нее хоть немного. Ведь не могли ее глаза врать, не могли ласковые губы прикасаться ко мне, а потом упиваться поцелуями с другим. Не могла она стонать подо мной, а потом с легкостью переметнуться к Дорогову. Нет. Она не могла! Не моя ласковая мышка.

Я зарычал и, вырвав из локтя подключенную капельницу, скинул ноги с кровати.

— Я должен поговорить с Тэкео. Позови его. Скажи, что это срочно!

Федя вскинул голову.

— А зачем тебе он? Тебя давно Старейшина ждет, Макс. И если ты выживешь после разговора с ним, я себе на попе наколку сделаю. Клянусь.

Я встал на ноги и чуть не упал. Стиснул зубы и, согнувшись, поймал убегающую куда-то кровать. Мир вертелся и кувыркался, намереваясь меня опрокинуть, но я выровнял спину, стиснул зубы и сдавленно засмеялся:

— Рисунок выбираю я.

— Да не вопрос, — Федя подошел ближе и подставил плечо. — Только бы самому живым отсюда выбраться. У меня жена и дети дома. Забыл?

— А мою жену Дорогов украл. Разве это не важно?

— Ну, фактически-то она его…

— Молчи! Она — моя жена, пока не закончится месяц.

Федя усмехнулся, пакостно и таинственно, а затем с издевкой добавил:

— Молчу-молчу. Друг называется, даже на свадьбу не позвал. Идем уже, самоубийца Орлов.

Непривычно было с левой неподвижной рукой, хотя боли я почти не чувствовал. Оглядевшись, понял, что мы не в больнице. Коридор, увешанный красными фонарями, вывел нас в небольшой практически пустой зал. По центру, сложив руки на коленях, сидел старик облаченный в светлое длинное кимоно. Его седые волосы были туго завязаны в большой узел.

Федя провел меня дальше, а затем сказал что-то на японском. Старик не шевельнулся, не повел плечом, казалось, он умер, медитируя или наслаждаясь тишиной.

Но потом главарь якудза резко и хлестко брякнул по своему, и Федя, поклонившись, быстро покинул зал и прикрыл за собой раздвижную дверь.

Меня качало от слабости, но я стоял. Стоял, даже когда якудза поднялся и отошел в сторону. Он держал руки за спиной и двигался будто старый лев. От одного его вида хотелось развернуться и сделать ноги. Он не просто нагонял страх, он вызывал тихий ужас.

— Мусумэ просила за твою жизнь, — сказал вдруг мужчина и резко обернулся. Темные глаза спрятались в узком прищуре. — Чем ты готов пожертвовать ради нее?

— Поля… — я стиснул губы и добавил: — Чем угодно.

— Почему? — старик шагнул ближе, и я, даже с высоты своего роста, чувствовал его превосходство. Силу духа, внутренний стержень, холодный проникающий взгляд. Он поймет, если скажу неправду.

— Она важна для меня, — ответил уклончиво, потому что сам не понимал, зачем и почему мне впутываться еще больше в эту паутину. Поля нужна мне, до дрожи в руках, до комка в горле, до грохота под ребрами. Вот просто нужна. Как игрушка?

Не. Зна-ю.

Старик поманил меня рукой, и мы вышли через боковую дверь в уходящий вниз по склону сад. Буйная зелень разбавлялась яркими цветами, в воздухе витал приторный запах ванили и меда.

Старик замер у небольшого заборчика, что ограничивал навес от сада и, как истинный мудрец, изрек:

— В японии есть пословица: «Любовь не любит размышлять».

Я вздрогнул. Любовь? Какая любовь, если я едва знаю девушку. Да, она мне нравится, да, меня от нее трясет, да, я переживаю за ее жизнь так, что готов прыгнуть на луну. Но это не любовь. Я ведь закрыл свое сердце после Карины и не готов любить снова.

— Я просто хочу ее оберегать, — ответил и немного поежился от налетевшего ветра. Вспотевшая от жара кожа, покрывалась болезненным потом. — Пелагея спасла мне жизнь, и я должен отдать долг.

— Есть другая пословица, — глядя вдаль, на синее небо Японии, продолжал старик: — «Чужой жены сторонись», а твой выигрыш никак не делает тебя законным мужем нашей мусумэ, — он замолчал, будто давал мне время осознать услышанное.

Для японцев семья — очень важно, а я тут со своими страстями и играми в карты. Никакой договор, составленный на коленке, не оправдает меня. Я скользнул взглядом по кудрям деревьев, поморщился от холодка, что царапал швы на лице, а затем зыркнул на старика. Он сложил сморщенные руки на животе, на левой руке не хватало мизинца.

Ошибки якудза дорого стоят.

Ошибки людей иногда не получают достойной оплаты.

И мои ошибки будут стоить мне жизни, но, наверное, мне теперь есть чем жертвовать.

— Я не претендую на звание ее мужа, — ответил искренне и опустил голову. — Хочу лишь вымолить прощение.

После сказанного мои плечи сковало еще большим холодом. Не заслужил я прощения, потому что поступал так же, как мои враги. И тот вечер в казино я никогда не сотру из своей памяти, и заплаканную Полю на столе, будто сломанную игрушку, и мои окровавленные пальцы… Я не прощу себе.

Так сможет ли она простить?

— А как же твоя месть, ради которой ты все это затеял? — ничего не укроется от великих. Они по глазам все понимают, да и связи у якудза слишком большие. Скорее всего, и за мной следили все эти годы. Удивительно, что не убрали с дороги, чтобы не мешал Дорогову. Создалось впечатление, что каждый мой шаг контролировали и даже подталкивали к нужным действиям.

— Она сгорела, — сказал я после минуты размышлений. — Я сгорел, превратился в пепел, и ветер разнес меня по всей планете. Я больше не хочу мстить. Судьба сама всем отомстит.

— Виктор Дорогов поднял руку на нашу дочь, — заговорил старик более жестко, — но если он имел право, потому что она с ним добровольно — мы не можем вмешиваться. Но мне не дает покоя ее взгляд. Пронзительно-острый, отчаянный, смелый, будто стрела в сердце. И смотрела она так только на тебя, Максим Орлов. А теперь ответь: как сильно важна для тебя мусумэ?

И я ответил…