Глава 15 · Питомец

Я вышел из ресторана, так и не дождавшись пока подадут еду. Извинился перед Климовым коротко и вежливо, сославшись на занятость, и покинул заведение.

На улице светило солнце. Ветер тянул от реки приятной прохладой, касаясь лица.

Я на мгновение остановился у крыльца, прислушался к этому простому, живому дыханию города. Где-то хлопнула дверь, кто-то засмеялся из окна дома, и вдруг откуда-то издалека донёсся звон колокола. Он прозвучал коротко, глухо, словно напоминание о чём-то важном, а потом так же быстро растаял в воздухе, растворился в шуме ветра, оставив после себя только лёгкое послевкусие спокойствия.

Мимо меня пронеслись пара мальчишек, взбудораженные, шумные, с самодельными удочками наперевес. Бежали они стремительно, будто опаздывали на самую важную в своей жизни рыбалку, и в глазах их горел азарт, который невозможно подделать или объяснить словами. Один из них что-то выкрикнул второму, тот рассмеялся, и оба скрылись за поворотом, оставив после себя лёгкий след пыли и беззаботного веселья.

А за ними с заливистым лаем нёсся небольшой пес — быстрый, ловкий, с задорно поднятым хвостом. Он мчался так, словно участвовал в великом походе и не собирался уступать своим юным хозяевам ни шага. Зверек очень походил на ту самую собаку, которая стащила давеча у Победовича книгу, и я невольно усмехнулся, представив, как она вновь удирает с добычей, гордая собой и совершенно не жалеющая о своем поступке.

Город жил своей обычной жизнью — неспешной, шумной, чуть беспечной, и в этой простоте было что-то успокаивающее. Стоило только выйти на воздух, как сразу становилось легче дышать и думать ровнее, будто сам ветер аккуратно расставлял мысли по местам, не торопясь и не требуя благодарности.

Собака внезапно крутанулась вокруг себя — резко, будто её дернули за невидимую нить. Движение это было неестественным, слишком стремительным для обычной игры или собачьей прихоти. Она остановилась неожиданно и уставилась прямо на меня. Взгляд её стал неподвижным, внимательным, лишённым всякой щенячьей беспечности.

В её глазах на мгновение полыхнули красные искры — коротко, но ярко, словно внутри зажглась искра от сухого хвороста. Шерсть на загривке приподнялась, встала дыбом густым гребнем, и губы её медленно разошлись, обнажив зубы. Не просто оскал — предупреждение. И зубы эти показались мне слишком длинными, слишком острыми для обычного зверя.

Я даже не успел толком отреагировать. Мысль только начала складываться, рука ещё не поднялась, а псина уже оказалась рядом. Движение её было быстрым, бесшумным, почти скользящим, как у хищника, который знает своё дело и не сомневается в исходе.

Она щёлкнула зубами совсем рядом с моей лодыжкой — сухо, резко, с таким звуком, от которого по спине невольно пробежал холодок. Расстояние между её пастью и моей ногой было ничтожным, всего какой-то миг, тонкая граница между случайностью и бедой.

Но почти тотчас она взвизгнула. Вышло жалобно, испуганно, будто сама испугалась собственной дерзости. Резко отпрянула назад, сделала пару торопливых шагов, пятясь, и поджала хвост. Всё произошло так быстро, что агрессия исчезла раньше, чем успела закрепиться.

Вид у неё враз перестал быть опасным. Глаза потускнели, уши опустились, и вся её фигура словно сжалась, уменьшилась, превратилась из грозного зверя в обычную дворовую собаку, пойманную на шалости. В этом внезапном преображении было что-то почти человеческое — растерянность, неловкость и тихая вина, как у ребёнка, который хотел напугать, а сам испугался сильнее всех.

В этот самый момент нога у меня заныла. Метка лисицы отозвалась, будто почувствовала угрозу раньше меня. Кажется, именно в это самое место собака и намеревалась меня укусить.

Хотя собакой назвать её теперь у меня язык уже не повернулся бы. Существо изменилось прямо на глазах, и перемена эта была настолько явное, что не оставляла места сомнениям. Передо мной стояло уже не простое животное, а нечто иное.

Шерсть на её теле вдруг зашевелилась, поднялась и превратилась в иголки — длинные, жёсткие, похожие на сосновые. Они вытянулись густым частоколом, зазвенели тихо, словно сухие ветки на ветру, и сразу придали существу вид колючий, опасный, неприступный. Тело её вытянулось, стало длиннее, гибче, словно его осторожно потянули за невидимые нити. Спина выгнулась, движения сделались осторожными, почти плавными, как у зверя, который привык жить в чаще и знает цену каждому шагу.

Хвост распушился густым облаком, тяжёлым и широким, будто в нём собралась вся сила существа. Уши заострились, вытянулись вверх, сделались большими, непривычно широкими, и неожиданно накрыли собой спину животины, словно щит или плащ.

Я наблюдал эту трансформацию совершенно заворожённый. Стоял неподвижно, не отрывая взгляда, и чувствовал, как внутри поднимается странное спокойствие — не страх, не растерянность, а холодная внимательность человека, который видит перед собой не чудо и не кошмар, а очередную загадку этого мира. Время будто растянулось, звуки вокруг стихли, и всё внимание сосредоточилось на этом существе, которое ещё минуту назад казалось обычной собакой.

И только спустя несколько мгновений я заметил, что рядом со мной уже стоит человек. Это была Альбина Васильевна.

Она подошла к зверю и ловко ухватила незамеченный мною ранее ошейник — сделала это уверенно, без лишней суеты, словно проделывала подобное не первый раз и прекрасно знала характер своей подопечной. А уже через мгновение к кольцу ошейника щёлкнул поводок.

— Опять сбежала, негодяйка, — воскликнула Альбина Васильевна и виновато мне улыбнулась.

Улыбка её была тёплой, немного смущённой. В голосе прозвучала лёгкая усталость, перемешанная с заботой, а взгляд скользнул по мне быстро, будто она проверяла, не успела ли её проказница натворить чего-нибудь серьёзного.

— Это ваше? — поражённо спросил я, всё ещё не до конца веря тому, что вижу.

Вопрос сорвался сам собой, без подготовки, потому что происходящее никак не укладывалось в привычную картину мира. Передо мной стояла женщина с поводком в руке, и на другом конце этого поводка находилось существо, которое всего минуту назад выглядело совсем иначе.

— Моя собачка, — с готовностью подтвердила секретарь и без колебаний подхватила питомицу на руки.

Сделала она это легко, уверенно, как берут на руки давнего любимца, не сомневаясь ни в его весе, ни в его настроении. Псина послушно прижалась к её груди, мгновенно потеряв всякую настороженность, и в этом жесте чувствовалась настоящая привязанность.

Теперь собака уже ничем не напоминала удивительное чудовище, которое стояло передо мной всего мгновение назад. Шерсть её вновь лежала ровно, мягко поблёскивая на солнце, глаза светились тёплым карим блеском, а хвост ходил из стороны в сторону словно заведенный. В её поведении не осталось ни следа недавней угрозы — только чистая, бесхитростная радость встречи с хозяйкой.

Она потянулась мордочкой к лицу Альбины Васильевны, быстро лизнула её в подбородок и заискивающе заскулила, словно пыталась оправдаться за свой побег и сразу же заслужить прощение. В этом звуке прозвучала искренняя преданность, почти детская, и желание быть рядом — под защитой, под ласковой рукой, где всё понятно и безопасно.

— Прибилась несколько лет назад, — продолжила Альбина, прищуриваясь и заглядывая мне за спину, будто искала взглядом кого-то. — Пришла к дому побитая и голодная. И я не смогла её прогнать.

— Пожалели? — рассеянно уточнил я, всё ещё наблюдая за зверем и стараясь не выдавать своего напряжения.

Спросил я почти машинально, больше для поддержания разговора, чем из настоящего любопытства.

— Не смогла, — повторила женщина, чуть пожав плечами, словно речь шла о чём-то очевидном. — Потому как она не хотела уходить. Ну, и жалко мне её было гнать.

В её интонации слышалась та самая человеческая мягкость, которая иногда оказывается сильнее любых доводов разума. Видно было, что тогда она поступила так, как подсказала совесть, и теперь ни разу об этом не пожалела.

— Покормила. А потом отвела к лекарю зверскому, чтобы проверил на болезни всякие. Собачка оказалась здоровой…

«Собачка» в этот момент повернула голову и вдруг ухмыльнулась.

Улыбка её была короткой, почти незаметной, но в ней промелькнуло нечто хищное. Губы разошлись, и на мгновение я увидел два ряда игольчатых зубов. Длинных, острых, словно созданных не для игры, а для совсем других целей. Видение было быстрым, как вспышка, но достаточно явным, чтобы сердце на секунду сжалось.

Я моргнул, пытаясь понять, не почудилось ли мне это.

Псина уже сидела спокойно на руках у хозяйки, покорно прижавшись к её груди, и выглядела самым обычным домашним питомцем — ласковым, доверчивым, безобидным. В её карих глазах не было ни злобы, ни тревоги, только тихая преданность и ожидание похвалы.

И всё же мне показалось, что эту ухмылку видел только я. А хозяйка чудовища не замечала ничего подозрительного.

— К тому же она умненькая и ласковая, — продолжила секретарь. — Но иногда сбегает и носится по городу. Однако всегда возвращается. И никого не кусает.

Говорила она почти с гордостью, словно речь шла не о капризной собаке, а о члене семьи, которому многое позволено, потому что в душе он добрый и надёжный. В её голосе звучала та самая уверенность хозяйки, знающей характер своего питомца до последней привычки и не допускает мысли, что тот способен на зло.

— Неужели? — я сложил на груди руки, глядя на зверя внимательно и без улыбки.

В вопросе скользнула тень сомнения. Я не хотел спорить или обвинять, просто старался разобраться в происходящем и понять, что именно стоит передо мной — обычная проказница или нечто куда менее безобидное.

Псина вдруг икнула — коротко, неожиданно, будто подавилась собственным дыханием. Потом посмотрела на меня так жалобно, что моё сердце невольно дрогнуло. В её глазах появилось выражение растерянности и тихой обиды, словно она не понимала, за что на неё сердятся, и потому искала защиты у того, кто казался сильнее.

— Неужто она вас схватила? — ужаснулась Альбина Васильевна, прижимая зверя крепче к груди. — Бубочка, ты укусил князя?

В её голосе прозвучала неподдельная тревога. Она смотрела то на меня, то на свою любимицу с таким испугом, будто услышала о настоящей беде и теперь готова была немедленно исправлять последствия.

Бубочка в этот момент натурально выпучила на меня честные глаза — круглые, совершенно безмятежные. Вид у неё стал такой простодушный и доверчивый, что мне вдруг сделалось неловко. По-настоящему. Словно я незаслуженно обвинил существо, которое не могло за себя постоять и теперь молча терпело мои обвинения.

— Не укусила, — пришлось мне признаться после короткой паузы.

Сказал я это с лёгким чувством смущения.

— Я так и знала, — с облегчением выдохнула женщина.

Рука её снова мягко прошлась по спине зверя. А псина в этот момент прищурилась.

Сделала это едва заметно, уголками глаз, и губы её на мгновение скривились в странной, почти насмешливой улыбке. В этой улыбке исчезла прежняя невинность, и передо мной вновь мелькнул тот самый чужой взгляд, который я уже видел раньше. И в одно мгновение она перестала казаться простодушной Бубочкой, став существом куда более хитрым и внимательным, чем хотелось бы думать.

— Но вы всё же не выпускайте её на свободный выгул, — вздохнул я и машинально пригладил волосы.

— Я бы и сама рада, если бы она не сбегала, — тихо ответила Альбина, глубоко вздохнув.

Вздох её был тяжёлым, усталым, как у того, кто давно смирился с характером близкого существа и уже не надеется его изменить.

— Но некоторые существа не могут без свободы, — добавила она после короткой паузы.

Сказано это было негромко, почти задумчиво, и в этих словах прозвучала странная, почти философская печаль. Будто речь шла не только о собаке, но и о ком-то другом — о людях, о судьбах, о тех, кого невозможно удержать рядом, даже если очень хочется.

Она ещё раз вздохнула, а потом неожиданно вскинула на меня взгляд и спросила:

— А где Владимир Васильевич? Ни за что не поверю, что он отпустил вас в город одного.

— Отпустил? — повторил я странное слово, чуть приподняв бровь.

Оно показалось мне неожиданным, даже немного забавным. В нём сквозила такая заботливая строгость, что я невольно усмехнулся и покачал головой.

— Вроде я не на поводке у воеводы, — сказал я с лёгкой иронией.

Бубочка в этот момент фыркнула. Потом закашлялась, уткнувшись мордочкой в плечо хозяйки, но в этом кашле было что-то подозрительно похожее на смех. По крайней мере мне так показалось.

Альбина виновато улыбнулась, чуть склонив голову набок.

— Не обижайтесь, Николай Арсентьевич. Я вовсе не собиралась намекнуть, что он вас опекает.

Говорила она мягко, примирительно, стараясь сгладить неловкость, которая неожиданно возникла между нами.

Она на мгновение замолчала, будто собираясь с мыслями, а потом тихо продолжила:

— Просто знаю, как Морозов горевал, когда старый князь…

Она смешалась, словно сказала больше, чем собиралась. Слова её повисли в воздухе. На лице мелькнула растерянность, а пальцы, державшие поводок, чуть сильнее сжались, будто она пыталась удержать не только собаку, но и собственные мысли.

Потом она шагнула ко мне ближе, словно решилась продолжить разговор, от которого сама же хотела уклониться.

— Он винил себя в том, что не смог помочь старику, — проникновенно заметила она, глядя прямо на меня.

Голос её прозвучал глухо, будто воспоминание это было тяжёлым Она ненадолго замолчала, словно прислушиваясь к собственным чувствам, а затем добавила тише:

— Хотя все, кто знал князя, понимали — никто не мог бы ему помочь.

— Что с ним случилось? — спросил я, не отводя взгляда.

— Вы же знаете… — растерянно бросила Альбина.

Она отвела глаза, словно надеялась, что этим разговор и закончится. В её голосе прозвучало сомнение, неуверенность, будто она сама не была уверена, имеет ли право говорить дальше.

— … на самом деле, — с нажимом произнёс я, чуть подавшись вперёд.

Я смотрел на жензину внимательно, спокойно, позволяя ей понять, что разговор этот для меня важен.

— Сдаётся мне, что вы знаете об этом больше, чем другие.

Альбина закусила губу, словно пыталась удержать слова, которые уже готовы были сорваться с языка. Взгляд её стал сосредоточенным, напряжённым, и на лице мелькнула решимость, которая появляется у человека, когда он наконец решает сказать правду, какой бы тяжёлой она ни была. Она медленно набрала в грудь воздух, глубоко, основательно, будто готовилась к разговору, от которого уже нельзя будет отступить. Но не успела ничего произнести.

— Что у вас тут происходит? — раздался голос воеводы.

Он прозвучал неожиданно, уверенно, со спокойной властностью, которая сразу возвращает всех присутствующих к порядку.

Морозов настороженно осмотрел Альбину с её питомицей, взгляд его скользнул по собаке, задержался на поводке, потом вернулся к хозяйке. После короткой паузы он сдержанно кивнул.

— Здравствуйте, Владимир Васильевич, — выдохнула секретарь.

В голосе её прозвучало облегчение, словно появление воеводы позволило ей избежать разговора, к которому она пока не была готова. Она чуть выпрямилась, расправила плечи и, собравшись с духом, добавила:

— Вы сегодня на редкость хорошо выглядите.

Сказано это было неожиданно просто, без намёка на кокетство, но с искренней теплотой.

Мужчина явно не ожидал подобного поворота. Он остолбенел и уставился на Альбину так, словно у неё вдруг появился третий глаз на лбу или выросли крылья за спиной. Лицо его на мгновение стало совершенно неподвижным, брови чуть приподнялись, а взгляд застыл в искреннем изумлении человека, которого застали врасплох простым комплиментом.

Он молчал дольше положенного, не зная, что ответить, и выглядел при этом удивительно растерянным — редкое зрелище для человека его характера.

— Обычно на такое отвечают взаимностью, — подсказала ему женщина и улыбнулась.

Улыбка её была мягкой, открытой, без тени насмешки. На щеках появились очаровательные ямочки, придавшие её лицу особую нежность. В этом выражении было столько естественной женственности, что я невольно отметил, что Альбина вдруг показалась по-настоящему красивой.

Не нарядной, не броской, а именно красивой. Она засветилась зрелой красотой, которая не требует украшений и не нуждается в подтверждениях. Такой, что рядом с ней невольно хочется говорить мягче, смотреть внимательнее и сказать что-то приятное.

— Собака у вас странная, — выдал воевода, разрушив волшебное мгновенье.

Сказал он это без злобы, без насмешки, но слишком прямо, слишком по-солдатски. Слова его прозвучали неожиданно резко, словно кто-то хлопнул дверью в светлой комнате, где только что царила теплая, почти домашняя атмосфера.

Я перевёл на него взгляд и сразу отметил, что Морозов выглядит неуверенным. Не растерянным, не испуганным, а именно неуверенным, будто и сам до конца не понимает, зачем сказал вслух то, что следовало бы оставить при себе. В его лице мелькнула тень сомнения, будто он уже догадался, что нарушил тонкую границу, которую лучше не переходить без особой нужды.

— Нормальная у меня собака, — отчеканила Альбина.

Голос её стал ровным, лишённым прежней мягкости. Слова легли в воздух тяжело. В них звучала сдержанная обида. И, не дожидаясь ответа, она развернулась на каблуках и решительно направилась прочь, не прощаясь. Шаг её был быстрым, уверенным, а спина оставалась прямой, словно она не позволяла себе показать ни досады, ни раздражения. Только поводок тихо звякнул в руке, да хвост её подопечной повис будто подтверждая окончательность этого ухода.

— Ну вы даёте, Владимир Васильевич, — покачал я головой, глядя на удаляющуюся фигуру женщины.

Сказал я это без укора, но с лёгким недоумением, которое трудно скрыть, когда видишь, как одним неосторожным словом можно испортить хорошее настроение.

— Разве так стоит отвечать…

— Но псина правда странная, — смущённо отмахнулся воевода, словно пытался оправдаться перед самим собой. — Я заметил. А вы разве нет?

Он говорил уже тише, без прежней уверенности, и в голосе его прозвучала неловкость человека, который понимает, что оказался в положении виноватого, хотя и не хотел никого обидеть.

— Обычная северская собака, — усмехнулся я и добавил, — Тем более для ведьмы.