Глава 17 · Медведик

После трапезы Марина неспешно поднялась на ного. Она аккуратно поправила подол платья, провела ладонью по ткани, словно проверяя, всё ли на месте и не осталось ли на складках случайной крошки.

— Вы намерены дочитать ту книгу, которую я у вас видел? — спросил Дроздов, повернув голову в сторону сестры.

— Книгу? — раздался вдруг голос Губова и я обернулся.

ГУбов стоял в дверном проеме. Он неожиданно, словно вырос из дверного проёма и сразу привлёк к себе внимание. Вопрос его прозвучал удивлённо, почти настороженно, будто само слово «книга» показалось Роману Победовичу событием, требующим пояснений.

— Какую?

Мужчина выглядел растрёпанным, словно только что поднялся с постели и ещё не успел окончательно проснуться. Он пригладил волосы ладонью, но пряди всё равно торчали в стороны. Пуговицы на рубашке были застёгнуты через одну, и этот мелкий беспорядок выдавал поспешность, с которой он собирался, стараясь выглядеть собранным, хотя сон ещё не до конца отпустил его.

— Книгу по Северской истории, — с готовностью пояснила сестра.

Домовой молча подошёл к гостю вплотную, внимательно оглядел Победовича с головы до ног и без лишних слов принялся поправлять на нём рубашку. Сделал это обстоятельно, сосредоточенно, словно приводил в порядок не человека, а важный предмет интерьера, за который отвечал лично и безоговорочно.

Он подтянул ворот, расправил складки на плечах, аккуратно провёл ладонью по груди, проверяя, ровно ли лежит ткань, и только после этого недовольно покачал головой.

— Здесь же барышни, — пробурчал он наставительно, не поднимая взгляда. — Чего же вы так расхлястались?

Сказано это было без злости, с самым строгим хозяйским укором, который не допускает возражений.

— Чего сделал? — живо уточнил Победович.

Директор заповедника сразу оживился, услышав новое, любопытное слово, и я заметил, как он вынул из кармана маленький блокнот с кожаной обложкой. Перевернул страницу, приготовился записывать и посмотрел на домового с неподдельным интересом, как ученик на наставника.

— Не одеты вы как положено, — вздохнул Никифор, чуть смягчившись, но всё ещё оставаясь серьёзным. — Негоже в таком виде показываться на глаза девицам.

В его словах слышалась забота о репутации дома.

— Думаете, что не смогут устоять? — Роман усмехнулся и неторопливо заправил рубаху под пояс брюк, делая это с нарочитой аккуратностью, словно хотел показать, что к совету он прислушался, но всё же не лишён чувства юмора.

В его голосе прозвучала лёгкая ирония, без насмешки, больше для поддержания разговора, чем из желания поддеть собеседника.

— Думаю, что князь не одобрит такого, — сурово произнес Морозов.

Сказал он это коротко, словно поставил точку в нужный момент разговора. Но при этом выглядел довольным, почти весёлым, будто ожидал продолжения этой небольшой сцены.

— Князь у нас прогрессивный, — отмахнулся Губов.

Он произнёс это с уверенностью человека, который не видит в происходящем ничего предосудительного. В его голосе прозвучала лёгкая бравада, но без дерзости. Казалось, что он пытается сохранить достоинство перед лицом строгого домового и внимательных взглядов окружающих.

Я отметил, что он сказал «у нас», и невольно вскинул бровь. Слово прозвучало слишком уверенно, будто он уже не гость, а человек, давно обжившийся в особняке и принявший их как свои. Кажется, оговорку заметили и другие домашние.

Вера отложила ложку осторожно и взглянула на гостя уже по-новому. Мне отчего-то не особенно понравился этот её задумчивый взгляд. В нём было слишком много интереса. Подумалось вдруг, что она не должна так смотреть на гостя с таким вниманием. Мысль оказалась неожиданной, почти чужой, и я сам удивился тому, что она возникла.

Я мигом смутился собственных мыслей и невольно откашлялся, стараясь вернуть разговор в привычное русло и привлечь внимание к себе. Жест этот вышел чуть громче, чем требовалось, но зато сразу снял ту неловкую тишину, которая успела поселиться в столовой.

— Вы уж постарайтесь держать себя в форме, — мягко обратился я к Губову.

— И приходить к трапезе вовремя, — добавил Никифор.

В его словах слышалась не досада, а искренняя убеждённость, что дом должен жить по установленному ритму, где у каждого дела есть своё время и место.

— Простите, — столичный гость развёл руки в стороны, будто хотел сразу показать, что не спорит и готов признать свою вину. — Никак не могу привыкнуть к местному распорядку.

Он сказал это искренне, без попытки оправдаться.

— Да и спится здесь по утрам особенно сладко, — добавил он уже мягче, с невольной улыбкой. — Даже несмотря на эти звуки из леса.

— Какие звуки? — насторожился я, сразу уловив в его словах что-то лишнее, небрежно обронённое, но требующее внимания.

В наших местах случайных звуков не бывает, особенно по ночам, и потому любое упоминание о них заставило насторожиться.

Губов тем временем занял место за столом. И сделал это осторожно, будто боялся снова нарушить установленный порядок. Он с благодарностью обеими руками принял от домового тарелку с кашей, чуть кивнув, словно получал не просто еду, а знак примирения.

Никифор заботливо добавил в кашу щедрый кусочек масла. Этот жест был понятен всем без слов: гость не впал в немилость и в месте за столом ему не отказано. Подобные знаки от домового говорили больше любых речей.

— Я оставил окно приоткрытым. Мне подумалось, что ночью будет тепло, — начал Роман, опустив взгляд в тарелку.

Говорил он немного виновато, словно заранее ожидал насмешки или упрёка.

— Тепло в Северске? — хмыкнул воевода и подпер кулаком подбородок, глядя на него с ленивой усмешкой. — Хорошая сказка. Я бы почитал такую.

В его голосе звучала лёгкая насмешка, но больше дружеская, чем язвительная, словно он поддразнивал гостя.

Губов густо покраснел, словно его поймали на детской оплошности. Взгляд стал беспокойным, и он почему-то погладил карман, в который сунул блокнот, будто проверял, на месте ли он.

— Так что вы услышали? — вернул я разговор в нужное русло.

Внутри меня уже проснулась привычная настороженность. В наших краях к звукам из леса стоит относится серьёзно, даже если они кажутся безобидными. Тут лучше лишний раз переспросить, чем потом гадать, что именно прошло мимо.

Губов немного поёрзал на стуле, будто собираясь с мыслями, потом отложил ложку и ответил уже увереннее:

— Из чащи слышались крики птиц, шорохи и, кажется, кто-то ворчал.

Он говорил вдумчиво, стараясь подобрать точные слова, словно заново прислушивался к тем звукам в памяти.

— Ворчал? — переспросила Вера, пододвигая гостю корзинку с хлебом.

— Мне подумалось, что это медведь, — предположил Победович, немного оживившись от собственного объяснения. — Но, должно быть, маленький — медведик.

Он произнёс это серьёзно, без улыбки, как человек, который искренне пытается разобраться в природе услышанного и уже нашёл для себя разумное объяснение.

— Очень интересно, — едва сдержал улыбку Морозов.

Он подался вперёд, опёрся локтем о стол и посмотрел на гостя с ленивым любопытством, которое всегда появлялось у него перед хорошей шуткой.

— И как вы определили его размер?

Вид у него был довольный, почти мальчишеский, словно он заранее знал, каким окажется ответ, и хотел услышать его вслух.

— По звуку, — невозмутимо сообщил Роман.

Он сказал это с полной уверенностью, не сомневаясь в своей логике и не замечая скрытых улыбок на лицах домашних.

— Ну не может большой медведь так негромко ворчать. И не особенно внушительно, знаете ли.

Слова его прозвучали рассудительно, даже немного поучительно, как объяснение очевидной истины.

— Может, он просто был далеко, — предположила Вера с нарочитой серьёзностью.

— Не думаю, что он был далеко, — возразил собеседник, чуть выпрямившись на стуле. — Уханье совы не перекрывало этот звук. Значит, зверь был ближе. Это был медведик.

Губов произнёс это рассудительно, почти научно, словно приводил доказательство, тщательно проверенное и потому не подлежащее сомнению. Вид у него стал серьёзным, сосредоточенным, и в этой серьёзности было что-то трогательное.

— Медведик, — протянул Владимир Васильевич, словно пробуя слово на вкус.

Он повторил его медленно, с лёгкой задумчивостью, перекатывая в речи, как редкую монету, которую хочется рассмотреть со всех сторон. В голосе его появилась мягкая, почти добродушная интонация, а в глазах мелькнул лукавый огонёк.

— Звучит очень красиво.

Сказано это было с таким серьёзным видом, будто он нашёл слово достойным одобрения. В этой спокойной похвале слышалась лёгкая ирония, но настолько мягкая, что обидеться на неё было бы невозможно.

— Вы так считаете? — осведомился Роман, заметно оживившись.

Он посмотрел на воеводу с искренним интересом, будто получил неожиданную поддержку и теперь хотел убедиться, что все понял правильно.

— Конечно, — кивнул воевода.

Он произнёс это уверенно, спокойно, без тени сомнения, словно подтверждал очевидную истину.

А затем добавил со значением, чуть прищурившись и не отрывая взгляда от собеседника:

— Конечно.

— Я хотел бы узнать, есть ли поблизости медведи на свободном выпасе? — беззаботно продолжил Роман.

Сказал он это так спокойно, так деловито, словно интересовался наличием коров на лугу или уток у пруда.

Морозов выпучил глаза — широко, удивлённо, потому как услышал нечто настолько неожиданное, что на мгновение потерял дар речи. Он замер, уставившись на гостя, и в этом взгляде смешались изумление, недоверие и тихая готовность рассмеяться, если только позволят обстоятельства.

Никифор рядом с ним икнул — коротко, сдержанно, словно подавился воздухом. Он поспешно отвернулся к окну, сделал вид, будто занят чем-то важным, но плечи его едва заметно дрогнули, выдавая внутреннюю борьбу с внезапным весельем.

Из-за занавески в этот момент послышалось весёлое стрекотание — тонкое, звонкое, подозрительно напоминающее беличий смех. Звук этот был коротким, но выразительным, и сразу стало ясно, что невидимый слушатель не упустил случая развлечься за чужой счёт.

— Выпасе? — повторил я, стараясь сохранить серьёзность.

Я посмотрел на Романа внимательно, пытаясь понять, шутит ли он или говорит всерьёз, но лицо его оставалось честным и открытым, без малейшего намёка на иронию.

— На выгуле я хотел сказать, — поправился Роман Победович, чуть смутившись, но быстро взяв себя в руки.

Он провел пальцами по вороту рубашки, расправил плечи и продолжил уже с деловым выражением, словно объяснял очевидную вещь людям, которые просто не успели о ней подумать.

— Надо отметить стадо медведей на картах для того, чтобы приехавшие из столицы не наткнулись на их стойбище.

Сказано это было серьёзно, обстоятельно, с той самой чиновничьей логикой, которая стремится всё упорядочить, обозначить и поставить на учёт.

— Стойбище, — выдохнул Морозов и прикрыл ладонью глаза.

Он сделал это медленно, с тихим отчаянием человека, который услышал слишком много новых слов за одно утро и теперь пытается перевести дух. В его жесте было столько усталой иронии, что спорить с ним уже не хотелось.

— Это нам за то, что мы мало молились.

— Думаете, что это не медведи? — Роман перевёл взгляд с меня на воеводу, всё ещё пытаясь понять, отчего его вполне разумное предложение вызвало такую странную реакцию.

Смотрел он серьёзно, почти требовательно. В голосе его не было ни обиды, ни раздражения — только честное желание разобраться, что именно он упустил в этой местной, северской логике.

— Медведики, — поправила его Марина и скрестила руки на груди.

Сказала она это с таким видом, будто вносила важную терминологическую правку в официальный документ. Лицо у сестры оставалось спокойным, даже строгим, но в глазах мелькнул тот самый лукавый огонёк, который выдавал её с головой. Марина явно наслаждалась разговором и, кажется, вовсе не собиралась спасать столичного гостя от собственной наивности.

— И я согласна с тем, что на карте стоит отметить их лежбище.

Она произнесла это ровно, почти деловито, словно речь действительно шла о необходимой мере безопасности. И если бы я не знал сестру, то, пожалуй, сам мог бы решить, что сейчас мы всерьёз обсуждаем нанесение на карту места отдыха неких малых медведей, специально выведенных северской природой для смущения приезжих.

— Точно, лежбище, — закивал гость, заметно обрадовавшись найденному слову.

Он ухватился за него с искренним облегчением, словно, наконец, получил правильное название для важного явления. В лице его сразу появилось больше уверенности, плечи расправились, и Роман Победович тут же продолжил с прежней беспечной деловитостью:

— Стоит попросить об этом Иволгина. Он наверняка легко справится с этим заданием. Мне показалось, что этот лесник хорошо знает местное зверьё.

Сказано это было настолько серьёзно, что смеяться становилось почти совестно. Роман явно уже представлял себе, как Иволгин степенно обходит лесные угодья, отмечает на карте медвежьи лежбища и, возможно, составляет пояснительную записку с указанием численности, характера и степени ворчливости каждого отдельного медведика.

— Иволгин справится, — согласился воевода.

Голос у него прозвучал слишком уж сдавленно. Морозов отвернулся к окну, будто внезапно заинтересовался погодой, и плечи его едва заметно дрогнули. А потом он издал странный звук, подозрительно похожий на хрюканье.

Я сделал вид, что ничего не заметил.

— Митрич, конечно, тоже приличный лесник, — продолжил Роман. — Но он староват. И может не убежать от медведя. Даже от маленького.

После этих слов в столовой сделалось особенно тихо. Не потому, что нам нечего было сказать, а потому что иногда молчание является единственным способом не опозориться смехом за столом. Морозов опустил взгляд в чашку, Марина прикусила губу, а Вера Романовна с поразительным самообладанием поправила салфетку.

— Хотя… — Роман нахмурился, словно его внезапно посетила новая, не менее важная мысль. — А ему на пенсию не пора?

— Кому? — сдержанно уточнил я.

Спросил я осторожно, потому что уже понимал: иногда лучше дать человеку договорить самому. Так можно узнать о его представлениях о мире больше, чем из десятка официальных анкет.

— Митрич не слишком стар для занимаемой должности? — пояснил Роман с прежней серьёзностью. — Мне он показался довольно прытким для старика, когда он провожал нас к оленю.

Я молча посмотрел на него, потом перевёл взгляд на Морозова. Воевода сидел неподвижно, но по выражению его лица было ясно, что где-то внутри него сейчас происходит тяжёлая, почти героическая борьба между воинской выдержкой и простым человеческим желанием расхохотаться. И, надо сказать, выдержка пока побеждала, хоть и с потерями.

— Вы ешьте, пока не остыло, — посоветовал домовой очень ласково.

Вот именно это «ласково» и заставило у меня дёрнуться веко. Никифор умел говорить мягко по-разному. Иногда — по-доброму, иногда — по-хозяйски, а иногда так, что за этой мягкостью начинали мерещиться скатерти, сами собой затягивающиеся на чужой шее, и половники, летящие строго по воспитательной траектории.

Но наивный гость ничего подобного не заметил. Он только благодарно кивнул, взялся за ложку и с таким спокойствием принялся за кашу, будто разговор шёл не о возможной пенсии для существа, которое, вероятно, помнило этот лес ещё тогда, когда кое-где вместо дорог были звериные тропы и человеческая самоуверенность не успела разрастись до размера Луны.

Никифор прошёл мимо меня на кухню, держа спину прямо и подбородок высоко. На лице его было написано всё, что приличный домовой не стал бы произносить при барышнях.

Уже в дверях он пробормотал себе под нос, но достаточно отчётливо, чтобы услышали все:

— И почему отменили розги? Были же раньше хороши времена…