Глава 8 · Начальник рыбнадзора

Здание рыбнадзора располагалось на Портовой стороне. Скромное, деревянное, будто случайно забытое с прошлого века. Обнесено всё это хозяйство было высоким забором, которому, судя по состоянию, давно пора на покой. На изгороди висело несколько спасательных кругов, потёртых, выцветших, с облупленной краской.

Во двор вела перекошенная чуть вправо деревянная арка. На самой арке висела облезлая табличка, на которой когда-то, очевидно, были буквы. Теперь от них угадывались лишь очертания.

— Простенько и со вкусом, — оценил я, окинув всё это великолепие взглядом.

Морозов кивнул, как человек, видевший здания и попроще.

— Этот дом вроде бы ещё при Павле строили, — заметил он. — Как временное решение. А потом, как водится, так и осталось.

— Нет ничего более постоянного, чем временное, — философски заметил я, взявшись за ручку двери. — Но в этом определенно есть один плюс.

— Какой же? — живо уточнил воевода.

— Если удастся договориться, новому начальнику рыбнадзора эти хоромы точно покажутся дворцом. Ему-то и хижина в лесу за счастье была. По сравнению с тем местом это почти цивилизация: забор, крыша и, возможно, даже отопление.

Воевода усмехнулся, скосив на меня взгляд:

— Мне вас здесь обождать? Или составить компанию?

— Думаю, не стоит, — ответил я чуть быстрее, чем следовало, и выскользнул из машины.

В воздухе пахло смолой, мокрыми канатами и речной тиной. Пряный, тягучий, с железистой ноткой аромат будто намеренно въедался в одежду, напоминая: ты теперь у воды. Здесь по-другому не бывает.

Я шагнул к воротам, остановился у входа, бросил взгляд на территорию, что раскинулась за забором. Двор оказался просторным, идущим вглубь, с деревянным настилом, неровным, словно собранным из того, что нашлось под рукой. Некоторые доски были заменены свежими, ещё пахнущими лесом, другие почернели и держались на честном слове и ржавых гвоздях.

В дальнем углу стояли пузатые, ободранные старые бочки с седыми пятнами соли и рыбьей чешуей. Вид у них был уставший. Возле таблички «Конфискат» громоздились спутанные рваные сети, свернувшиеся в тяжёлые клубки, словно сами знали, сколько в них утонувших надежд и непойманных лещей. Рядом, на жердях, сушились тёмные, пропитанные смолой канаты. Несколько перевёрнутых лодок, выкрашенных в унылые оттенки зеленой краски, дремали неподалёку, словно ждали, когда снова поплывут или когда их окончательно спишут на дрова.

Справа от ворот тянулась пристань: скромная, собранная из брёвен, тёмных от воды и времени. Вид у неё был основательный, хотя и немного обречённый. Доски под ногами местами прогибались, а где-то уже и вовсе решили отдохнуть от дел.

Вдоль забора, как солдаты на пенсии, торчали несколько потрёпанных, с облупившейся краской вёсел. Чуть дальше притулилась пара перекошенных столиков, на которых вповалку лежали ржавые крюки, цепи и прочие загадочные инструменты, происхождение которых мог бы объяснить разве что старый рыбак со мхом в бороде.

В дальнем углу двора сиротливо стоял сарайчик. Он был скромный, крытый ржавым железом.

Напротив ворот, строго по центру двора, располагалось само здание рыбнадзора. Строение было невысоким, всего в два этажа, сложенное, по всей видимости, из бревен, которые в своё время наверняка считались крепкими и прямыми, но с годами слегка потеряли форму. Судя по всему, стены когда-то обили тесом: доски лежали ровно, но теперь потемнели от дождей, кое-где выгнулись, а между ними зияли щели, щедро законопаченные паклей. Всё здание напоминало старую ладью, которую вытащили на берег, поставили на вечную стоянку и решили: пусть стоит, вдруг ещё пригодится.

Крыша была покрыта волнистым железом, которое гудело при порывах ветра так, будто в здании прятался маленький шторм.

К двери вела дорожка из крупных, неровных камней. Само крыльцо было низкое, деревянное, с покосившимися перилами. Рядом со ступенями рос куст сирени, пышный, упрямый и душистый. Единственное живое пятно во всём этом рабочем хаосе. Как последняя надежда, что даже среди серых будней рыбохраны и ржавого инвентаря есть место цветам.

У самого входа, на старом сколоченном ящике сидел молодой парнишка. Он казался совсем ещё зелёным, в спецовке и растянутой тельняшке, которая явно пережила не одну стирку и как минимум два десятка рыбалок. При виде меня он резко вскочил, едва не опрокидывая свой импровизированный трон.

— Ваше сиятельное! — выпалил он на выдохе, будто докладывал о прибытии адмирала флота. — А мы вас… не ждали…

Он тут же осёкся, осознав, что ляпнул лишнего, и судорожно смахнул ладонью выступившую испарину со лба, словно надеялся стереть и свою неосторожность заодно.

— Я хотел сказать… — начал было парнишка, путаясь в собственных оправданиях, но я поднял ладонь и спокойно его перебил:

— Как зовут?

— Жорка, — отрапортовал он, выпрямившись, будто от имени зависело его зачисление в кадеты.

— Ступай-ка ты, Жорка, к моему воеводе, — сказал я, глядя на него с тем выражением, которое обычно используют старшие, отправляя младших по важным делам. — И расскажи ему, что у вас тут происходит.

— А что у нас происходит? — искренне оторопел Жорка, будто понятие «событие» и рыбнадзор у него в голове до сих пор не пересекались.

— Вот и поведай обо всём, — подмигнул я с хитринкой, отлично зная, как Морозов относится к свежим местным сплетням. Особенно если они приправлены юношеским энтузиазмом и парой неподтверждённых фактов. — Скажи, что я тебя направил.

— Хорошо! — кивнул Жорка, явно обрадованный поручением, и тут же резво побежал к воротам, подпрыгивая на ходу, как мячик, которому придали ускорение.

Я поднялся по заскрипевшим ступеням. Сбоку от двери была прибита фанерная табличка с названием учреждения: «Имперское Ведомство речного и рыбного надзора». Ниже аккуратно от руки вывели часы работы и обеденный перерыв. На удивление, перерыв был обозначен чётко, не как в кассе редакции.

Я открыл дверь и шагнул внутрь, оказавшись в просторном холле.

Внутри здание было таким же непритязательным, как и снаружи. Полы были застелены широкими досками, пропитанными смолой. Пахли они соответственно: крепко, с намёком на лодочную мастерскую и терпкий чай из котелка.

Справа от порога высилась стойка, на которой красовался дисковый стационарный телефон. Рядом лежала ручка, привязанная верёвочкой ко вколоченному в доску гвоздю.

На тёмных, бревенчатых стенах висели чёрно-белые фотографии: мужчины в мундирах, суровые, с прямыми спинами и взглядами, полными достоинства. Видимо, бывшее начальство было грозное и усатое. Хотя у некоторых и усов не наблюдалось, но важными они все равно казались.

У стен стояли деревянные лавки для посетителей, явно сделанные из той же древесины, что и местные пирсы: крепкие, надёжные, хотя и чуть-чуть косые, явно сколоченные наспех. В дальнем углу скромно, но гордо высилась стопка старых вёдер, а рядом аккуратно были прислонены к стене метлы.

В холле толпилось несколько человек — все как на подбор в выцветших от времени рабочих куртках, штанах и резиновых сапогах, словно с утреннего улова сразу сюда, минуя даже мысль о переодевании. Разговор у них явно был в разгаре, но стоило мне войти, и за спиной с лёгким стоном захлопнулась дверь, как всё стихло.

Они обернулись почти одновременно, как по команде, и уставились на меня. По взглядам, сначала удивлённым, а потом внимательным, стало понятно, что они меня узнали. Не сговариваясь, дружно склонили головы в уважительном поклоне. И пусть их сапоги были ещё в речной грязи, но жест вышел торжественным.

— Добрый день, мастер Медведев, — робко подала голос коротко стриженная девушка. Я, признаться, поначалу принял её за парня: стройная, уверенная в себе, да и голос с хрипотцой. — Простите, нас не предупредили, что вы приедете с визитом…

Я улыбнулся:

— Считайте, визит неофициальный. Прибыл в частном порядке. Где у вас кабинет начальника?

— Идёмте за мной, ваше сиятельство, — отозвался один из работников, мужчина с суровым лицом и мозолистыми руками.

Он повернулся и направился через холл. Подошвы его сапог с гулким «топ-топ» встречались с досками, и этот звук эхом разносился по помещению. Я последовал за ним.

Кабинет начальника оказался на втором этаже. Мой провожатый остановился у двери с облупившейся краской и потёртой ручкой. На табличке было написано черной краской: «Руководитель княжеского управления по рыболовству Роман Иванович Курносов». Складывалось ощущение, что табличка пережила уже не одного руководителя.

Мужчина трижды стукнул в створку, и дождавшись приглушённого «Войдите», распахнул дверь, пропуская меня вперёд, словно на торжественное вручение ведра.

— Спасибо, — кивнул я и шагнул внутрь.

Кабинет встретил меня скромностью, доведённой почти до монашества. Из мебели тут были пара стульев из разных гарнитуров, простой стол, и шкаф, набитый папками, которые, казалось, уже начали срастаться с полками. На стене, справа от стола, висела старая, потертая карта княжества, на которой были аккуратно нанесены пятна водоёмов: крупные, мелкие, явно пересохшие и полноводные большие.

Пол покрывал выцветший ковёр, потертый до такой степени, что местами рисунок мог угадываться разве что по памяти. Окно прикрывала тонкая штора, некогда скорее всего зеленая, но теперь украшенная солидным выгоревшим пятном по центру. Словно будто само солнце пыталось выжечь на ней своё личное клеймо. Всё помещение дышало практичностью, никакого лоска, ни капли показухи.

Напротив входа, у окна, стоял аккуратный стол из светлого дерева. На столешнице скромно разместился канцелярский набор из серого пластика: подставка под ручки, лоток для бумаг, и стоявший особняком стационарный телефон с пожелтевшими от времени кнопками. В углу стола, будто нерешительно приютившись, лежала стопка картонных папок. По всей видимости, это были «дела в производстве», или, как минимум, в длительном обдумывании.

За столом сидел мужчина лет тридцати, в голубой форменной рубашке, с короткой стрижкой и серьезным лицом. Кожа у него была загорелая, обветренная, будто на свежем воздухе он проводил не только рабочие часы, но и личную жизнь. Брови и ресницы выгорели на солнце до того самого оттенка, который наверняка встречается у людей, знающих цену утреннему туману и вечернему клеву.

Заметив, что я вошёл, он тут же вскочил и нервно поклонился:

— Ваше сиятельство… Какими судьбами…

— Добрый день, — ответил я, проходя к столу. — Приехал познакомиться.

Мужчина провёл рукой по голове, словно пытался пригладить волосы, которых и без того было немного. Жест вышел нервным, но старательным.

— Присаживайтесь, Николай Арсентьевич. Могу вам вскипятить чаю…

Он шагнул к подоконнику, где стоял старый потертый электрический чайник.

— Не извольте беспокоиться, — мягко остановил я хозяина кабинета, усаживаясь на предложенный стул. — Мне говорили, что вы не часто бываете на воздухе. Но судя по вашему загару… — я многозначительно взглянул на выгоревшие брови собеседника.

Мужчина вспыхнул так, будто его только что опалили кипятком. Щёки моментально пошли краской, уши подхватили.

— Простите, Николай Арсентьевич, — пробормотал он, выпрямляясь в кресле. — Не хотел вводить вас в заблуждение… Но я не Курносов. Роман Иванович приболел. Вот я за него… Заместитель я его. Андрей Михайлович Лаптев.

Я кивнул, огляделся по сторонам. В углу стояли резиновые сапоги с въевшейся непросохшей грязью: такой, что даже самая преданная губка отказалась бы иметь с ней дело. Рядом висела куртка, накинутая за петлю на вбитый в стену гвоздь. Все это было явно не элементом декора, а как продолжение самого Лаптева.

— И как давно Курносов болеет? — уточнил я сухо.

Лаптев замялся. Словно на языке у него крутилась правда, но она всё никак не решалась выскочить, а лукавить, судя по всему, он не умел.

— Без протокола, — кивнул я, смягчая тон, давая понять: сейчас я не князь, а собеседник, которому просто нужны честность.

— Давненько хворает… — нехотя произнёс мужчина, будто слова тащил со дна колодца. — Почитай, с месяц… в этот раз. Он от сырости страдает. Ну, лекари так говорят. Вроде.

Я лишь молча кивнул. Сырость здесь такая, что, кажется, даже гвозди в стенах по утрам чихают.

— А вы официально его замещаете? — спросил я, глядя прямо.

— У нашего хозяйства… — Лаптев усмехнулся без радости, — … нет денег на такую должность. Я из бригады выдвиженец. Просто могу тянуть. Вот… и тяну.

Он тяжело вздохнул, словно сам удивился, как ещё справляется. Пальцы легли на стол с упором, будто в этих досках спрятан единственный якорь, не дающий уйти с курса.

— И как идут дела? — осведомился я.

— Бюджет до минимума урезан, мастер-князь, — признался Андрей и развёл руками с тем видом, как будто хотел показать: в этих стенах нет ни роскоши, ни иллюзий. — Держимся как можем. Ребята в бригаде хорошие. Работящие, надежные.

Я перевёл взгляд на карту, висевшую на стене. Голубые пятна озёр, тонкие линии рек, словно вены на теле княжества, тянулись сквозь весь край — широкие, мелкие, извилистые, будто сама вода не могла определиться, куда ей лучше течь.

— Площадь большая, а народа не хватает, — продолжил мужчина, глядя туда же. — Вот и браконьерствуют во многих местах…

Он говорил без жалоб, спокойно. Будто уже смирился: рыба уходит, сети рвутся, лодки протекают, но кто-то же должен тут оставаться и затыкать дыры.

— Местные? — уточнил я, хотя по тону Лаптева уже догадывался, что всё не так просто.

Он покачал головой:

— Местные не станут. Это всё пришлые. Из соседних княжеств. То ли безработные, то ли романтики, но рыбу тут, видать, уважают больше, чем границы.

— И как справляетесь?

— С помощью Всевышнего, — вздохнул Андрей Михайлович и тронул кулон под рубашкой, на который указывала тонкая, потемневшая от пота верёвочка. Видимо, оберег был проверенный, из тех, что выдержал не одну стычку с браконьерами.

— Мы не жалуемся, ваше сиятельство, — добавил он с достоинством.

— Давно вы тут работаете? — поинтересовался я, глядя на него пристально.

— Почти пятнадцать лет, — отозвался он с удивлением, будто сам только что пересчитал.

— И сколько из них исполняете обязанности Курносова? — спросил я прямо.

— Он тут только три года, — усмехнулся Лаптев, и в этой усмешке была вся соль местной жизни. — А до него другой был. Тоже, знаете, в кабинет заходил только перед приездом начальства. И тоже путал дверь. Вечно открывал ту, где у нас инвентарь хранится. Один раз даже отчёт пытался оставить между вёслами. Так что я уже по привычке дежурю.

— И почему вы не заняли пост официально? — нахмурился я.

Лаптев чуть дёрнулся, будто вопрос был не в лоб, а под дых. Он опустил глаза, а потом медленно отвернулся к стене, где висела та самая карта, знакомая ему до каждой линии.

— Потому что нет у меня связей, Николай Арсентьевич, — честно сказал он.

— Теперь есть, — тихо сказал я, и в кабинете сразу стало как-то тише. Воздух потяжелел.

Я помедлил и добавил, глядя ему на профиль Лаптева:

— А если я предложу вам другое место?

Лаптев развернулся медленно, как будто каждое движение давалось с трудом. Усмехнулся коротко, чуть устало, но искренне.

— Мне от воды далеко нельзя, ваше сиятельство, — ответил он так, будто это был не отказ, а присяга.

И я вдруг понял: этот человек не просто работает здесь. Он тут корнями пророс, как старый якорь, которому нипочём штормы.

— Мне понадобится начальник порта, — произнёс я спокойно. — Работа новая, но близкая вам. Там придётся и порядок наводить, и людей собирать. Согласитесь?

Лаптев замер, будто внутри него что-то щёлкнуло. В глазах мелькнул тот самый огонёк, который обычно прячется под слоями «денег нет», «штат урезан» и «сам всё сделаю». Он сглотнул, как перед важным решением, снова пригладил свои и без того короткие волосы. А потом вдруг, будто спохватившись, выпалил:

— Согласен, князь. Для меня это честь.

Я протянул ему руку. В его рукопожатии было всё: и благодарность, и обещание, и готовность тащить, даже если лодка дырявая.

— А как же наше хозяйство тут… — опомнился Лаптев и, похоже, впервые за всё время позволил себе погрустнеть.

— С этим проблем не будет, — заверил я. — Будет начальник от бога. Точнее…

— От Всевышнего? — с лёгкой улыбкой уточнил он.

— Можно и так сказать, — кивнул я. — Вы оставьте здесь тех, в ком уверены. А тех, кто может быть полезным в порту — забирайте с собой.

— А бюджет?.. — робко, почти шёпотом, спросил Лаптев, как школьник, не верящий, что ему поставят пятёрку.

— Потянем, — пообещал я, глядя ему прямо в глаза. Потому что этого человека подводить было нельзя.