Глава 9 · Визит вежливости

К нужному дому мы подъехали как раз в тот момент, когда небо, надувшись до предела, начало выдавать первые капли дождя. Солнце цеплялось за горизонт, прорезая облачную пелену розоватыми иглами.

Всю дорогу Морозов косился на меня с подозрением. И всё же, когда машина остановилась, не выдержал и осторожно уточнил:

— Вы же помните, что Курносов выбран Советом?

— Его выбрали для того, чтобы он служил княжеству, — спокойно ответил я. — А если этот Курносов болен, то я, как порядочный управленец, обязан позаботиться о здравии государева слуги. В конце концов, уважение к заболевшему это тоже часть служения. Да и по этикету положено.

— Всё так, — кивнул воевода, но взгляд остался настороженным. — Мне подождать вас здесь?

Я вздохнул, будто знал заранее, что без протокольных глаз эта сцена может стать слишком гибкой в интерпретациях. И произнес:

— Предчувствие говорит мне, что на этот раз мне понадобится свидетель.

— Вы ведь не станете делать ничего незаконного, княже? — с сомнением уточнил Владимир.

— Как можно? — театрально усмехнулся я, открывая дверь. — Мы же за правду и порядок.

С этим благородным настроем я вышел из салона навстречу редким первым каплям дождя.

Снаружи было свежо. Ветер пытался забраться под полы пиджака, дергал за волосы, бросал в лицо колючую воду.

Двухэтажный дом из розового камня выглядел так, будто особняк строили на зависть всем. Обнесенный высоким кованым забором с острыми пиками, здание больше напоминало резиденцию какого-нибудь уставшего от народной любви чиновника, чем скромное гнёздышко начальника рыбнадзора. Из-за забора доносилось низкое, уверенное рычание. Так рычат не дворняги, а псы, за которых отдают месячный оклад и просят отдельную миску для утреннего окорока.

Я подошёл к воротам и тут же заметил небольшое, но весьма современное переговорное устройство с блестящей кнопкой вызова и надёжно прикрытым решёткой динамиком. Конструкция выглядела недёшево, как и положено хорошему парадному фасаду: солидно, строго и совершенно не к месту в истории про скромный рыбнадзор.

Я заглянул сквозь узкую щель между металлическими листами и в полумраке рассмотрел то, что окончательно превратило это место в иллюстрацию к пособию «Как не должен жить бюджетник».

За оградой раскинулся ухоженный сад: подстриженные кусты, выложенные по периметру аккуратными бордюрами, как по линейке. Дорожка к крыльцу была вымощена натуральным камнем. Гладким, дорогим и, судя по виду, не пережившим ни одной зимы с солью. Среди аккуратных клумб, возвышалась шикарная беседка с резными колоннами, ажурной крышей и лёгкими занавесями, будто в ожидании летнего чаепития с дамами в шляпках.

— Финансирование урезали, значит, — пробормотал я себе под нос, пытаясь хоть как-то примирить увиденное с понятием «государственная служба». — Ну, может, у него жена зарабатывает неплохо.

— У Курносова супруга домохозяйка со стажем, — сухо, будто зачитывая выдержку из личного дела, отозвался Морозов. — Она на всех ярмарках числится как лучший покупатель. Цветы, ткани, посуда… только корову пока не прикупила. Вроде.

— Ясно. Понятно, — протянул я, уже без особой надежды на чудо, и нажал кнопку вызова на переговорном устройстве.

Из динамика послышался сухой треск, будто аппарат сначала хотел отказаться от связи, но потом передумал. Следом раздался голос — недовольный, прокуренный, с интонацией вечной усталости от мира и конкретно от меня:

— Кого там нелёгкая принесла?

Говорила женщина. И, судя по хрипотце, густому звуку и особой манере произносить слова сквозь зубы, делала женщина это это, не вынимая папиросу изо рта.

— Добрый день… — начал я, стараясь говорить миролюбиво, если не сказать ободряюще.

— Вечер уже, — оборвала меня невидимая собеседница с тем тоном, который мог бы свернуть молоко. — Мы никого не ждём. Если вы хотите что-то продать, то приходите завтра, опосля полудня.

Связь прервалась, и динамик замолк так резко, словно его лично обидели.

Мы с Морозовым переглянулись. Я для приличия откашлялся и вновь нажал на кнопку.

— Что же за наглые людишки такие… — донеслось сквозь помехи, будто приём вёлся из соседней рюмочной. — Мы не подаём. Будете трезвонить — собак спустим. Потом не жалуйтесь… Хотя кому вы будете кляузы писать из песьих желудков?

— Мы пришли по делу, — попытался я внести нотку официальности в этот театральный балаган.

В ответ до нас долетела отборная брань, с такой лексикой, что даже псы во дворе замолчали от шока.

— Ну это уже наглость, — процедил сквозь зубы Морозов.

— А мне послышалось, что дамочка сказала: входите, гости дорогие, — ответил я и неспешно расстегнул пиджак.

— Вроде и я слышал что-то похожее, — усмехнулся воевода, и в его голосе прозвучала та самая готовность, с которой обычно заходят в дом, где не то что не ждут, а уже мысленно стреляют из-за штор.

Я медленно, положил ладонь на прохладный металл ворот. Внутри меня вздрогнула сила.

— Ну что же, — произнёс я тихо, словно обращаясь не к Морозову, а к небу, — если вежливость здесь не в ходу, придётся постучаться по-северски.

Поднял руку. Воздух вокруг задрожал, завихрился, будто собирался в кулак. Где-то в кронах деревьев зашелестели листья, предвещая грядущую бурю. Секунда, и порыв ветра ударил в ворота с такой яростью, словно сама стихия возмутилась хамству у домофона.

Железные створки затряслись, застонали, а потом со скрежетом вывернулись внутрь, вырвав опоры забора с корнями. Металлические листы выгнулись и с оглушительным грохотом отлетели в сторону особняка, припечатавшись к фасаду. От удара внутри дома, вероятно, посыпалась посуда и покачнулась судьба одного бывшего управляющего рыбнадзором.

Я сделал шаг во двор, стряхивая с пальцев остатки туманной силы, которая словно прицепился к коже.

Морозов молча наблюдал эту бурю в отдельно взятом дворе, потом чуть кивнул и, не скрывая удовлетворения, произнёс:

— Вот так и надо входить в дома, где князю отвечают без уважения.

— С ветерком, — усмехнулся я и направился по развороченной дорожке к парадному входу, оставляя за спиной прохладу, потрёпанный забор и морально униженный домофон.

Мы не успели пройти и нескольких шагов, как по вымощенной дорожке из-за особняка выбежали трое псов. Крупные, тяжёлые, с массивными телами, поросшими густой шерстью. Их шеи сдавливали ошейники, собранные из новеньких цепей. Звери неслись к нам с рычанием, в котором звучала решимость защитить вверенную территорию любой ценой. В их взглядах не было ни сомнения, ни страха. Только ярость и безусловная преданность.

Морозов, даже не взглянув на меня, поднял руку, и перед ним вспыхнуло пламя. Несколько огненных шаров сорвались с его ладони и ударились о землю, рассыпаясь искрами и жаром. В воздухе сразу запахло раскалённым металлом и дымом.

Я продолжил его плетение. Провёл рукой в сторону, и огонь, подхваченный жестом, вытянулся в широкую, пульсирующую полосу, загораживая дорогу. Стена пламени поднялась, взвыла к небу и ревом наполнила двор. Тепло окатило лицо, и в этом звуке было больше власти, чем в любой речи. Закрытые плафонами магические фонари замигали и погасли, погрузив половину двора в полумрак.

Псы резко остановились. Один приглушённо заскулил, второй отпрянул, третий попытался рывком обойти огонь, но, почувствовав жар, тут же отступил. Собаки развернулись и, поджав хвосты, скрылись за домом, оставив после себя только следы на разогретом камне и запах мокрой шерсти. В воздух потянулся дым, полетели искры, скрывая нас от глаз хозяев особняка за густой пеленой.

— Мы ведь сначала постучались, — напомнил я и шагнул вперёд. — Вежливо. Дважды. Но если кто не понял — сила растолкует.

На порог особняка выскочила дородная женщина, закутанная в вязаную шаль цвета старого борща, с которой свисали кисточки, трепещущие на ветру. На голове у неё красовался высокий шелковый тюрбан, так и не решивший, принадлежит ли он восточной принцессе или вдове богатого купца. Лицо хозяйки дома было покрыто слоем косметики, как штукатуркой: густо, небрежно, с верой в силу румян и помады.

— Это безобразие! — завопила она, голос её срывался на визг, будто это был паровозный свисток. — Мой супруг уже вызвал жандармов! Вам, лиходеи, не поздоровится! Я таких, как вы, с порога вычищаю, как грязь с коврика!

Она бросилась к краю крыльца и заорала, будто собиралась перекричать сам ветер:

— Шарик! Бобик! Армагеддон! А ну, на них! На них я сказала! Кому сказала? Рвать и кусать!

Но псы, ранее полные воинственного пыла, теперь таились где-то в глубине двора и, судя по всему, искренне делали вид, что их вовсе не существует. Ни один из них даже ухом не повёл. Только в траве что-то хрустнуло. Возможно, Армагеддон решил затаиться до лучших времён.

— Ах вы, бесстыжие! — завыла хозяйка дома, размахивая руками так, будто собиралась взлететь. — Да вы знаете, кто мой муж⁈ Он государев слуга! Человек важный, признанный! Его бумажки полканцелярии подписывают! Вы кто такие, чтоб к нам без спросу⁈

Она металась по крыльцу, как заморская птица.

— Это вы всё устроили! Вы! Порчу имущества! Разрушение ворот! Бесчинство! Это ведь государственная собственность, между прочим! А за это вам будет! Да я жалобу напишу самому Осипову! Письмо в личные руки! Я ему писала, когда мусор у нас не вывозили! Что за дикость, что за варварство⁈ Это же, можно сказать, нападение! Я и князю пожалуюсь!

— Вот как? — ехидно поинтересовался из-за стены дыма воевода и взглянул на меня. — Прямо князю?

— Да-да! — подтвердила женщина. — Я и ему писала! На столб, что у нас криво стоял! Он все исправил. И просил писать по любому поводу! Я ведь не одна здесь! Я жена уважаемого человека! Я эту подлость так не оставлю!

Она аж задыхалась от собственного гнева, лицо стало ярко-малиновым, а чурбан слегка съехал набок, словно даже он решил, что здесь слишком жарко.

На пороге, словно по сценарию дурного спектакля, вдруг возник сам Курносов, хозяин дома и, по совместительству, нераскрытая звезда самодеятельного театра. На мужчине был восточный стёганый халат ярко-синего цвета, расшитый замысловатыми золотыми завитками, с кистями на поясе, которые прыжками отражали нервное состояние владельца. На ногах виднелись кожаные тапочки с затейливым бисерным орнаментом, в которых, казалось, он вышел прямиком из сказки.

В руках у Курносова было ружьё. Блестящее и, судя по всему, очень любимое, потому что хозяин дома держал оружие, как усыпанную драгоценностями реликвию, а не оружие. Мужчина потрясал им в воздухе, будто собирался рассеять невежество гостей одним взмахом ствола. Причем броню глава рыбнадзора не активировал. Значит, либо не собирался нападать, либо был очень самоуверен и решил, что мы простые приезжие разбойники, которые по незнанию осмелились напасть на богатый особняк. Из простолюдинов или бастардов. А значит боевой магией не владеем. Только фокусами в виде легкого ветерка да огненной стены. Ну, либо дворянин на государевой службы совсем позабыл, что такое тренировки, и теперь просто хочет запугать пришлых статусом.

— Это что здесь у вас происходит⁈ — завопил он, так что по саду снова поползли шорохи, а псы окончательно спрятались в кустах. — Кто посмел⁈ Кто посмел тревожить покой Курносовых⁈

Он сделал шаг вперёд, грудь колесом, подбородок вверх, халат развевается, кисти прыгают, как возмущённые гимнасты.

— Я вам не кто-нибудь, я государственный человек! Я с бумагами! Я с подписями! Я с печатями! — истерично прокричал он, потрясая ружьём. — Я этого так не оставлю!

Мужчина вдруг ткнул стволом прямо в нашу сторону.

— Я вас сейчас убивать буду! И буду в своем праве, между прочим! За имущество! За калитку! За собак, которые теперь, из-за вас, будут неделю заикаться! Псы у нас дорогие. Мы их из самой столицы выписали. Они дороже вашего ливера стоят! За то, что вы вторглись на частную территорию!

Роман задышал чаще, лицо его покраснело, волосы встали дыбом, тапочки угрожающе поскрипывали о ступени.

— Зубов! — взвизгнул он с особым драматизмом. — Глава жандармов вас всех найдёт и лично прибьёт! Он меня уважает! Мы с ним пили… неважно что, но пили! Начальник жандармерии! Человек слова! И если я скажу чего, то он сделает!

Курносов сделал ещё шаг, теперь уже целясь из ружья. И я с трудом сдержал вздох облегчения. Наводил ружье Курносов неумело, скорее рассчитывая на эффект.

— Вы думаете, можно вот так, безнаказанно, к дому Курносовых заявиться⁈ Мы люди уважаемые! На приёмах бывали! У нас ламбрекены ручной работы! Мебель из столичного каталога! Вы кто такие⁈ Чего добиваетесь⁈ Ограбить государевого слугу решили?

Он продолжал выкрикивать всё новые обвинения и угрозы, сыпал фамилиями, званиями и намёками на знакомства, которые, казалось, существовали только в его голове. Но все они там занимали почётное место и имели грамоты.

— Да я князю пожалуюсь! — истошно заорал он. — Лично! Я его письма читаю! Я в курсе, как у него дела! Я ему в газете ещё в восемьдесят шестом писал! Не напечатали — так то другое! Но я писал! И молодого в лицо знаю! Он мне руку жал! Я его по плечу хлопал!

И Курносов вновь потряс ружьём, словно пытался отправить нас всех в отставку по статье «за оскорбление величия».

Морозов стоял с выражением лёгкого недоумения, будто перед ним оказался не вооружённый мужчина в бисерных тапочках, а плохо написанный персонаж дешёвого романа. Он перевёл взгляд с ружья на халат, с халата — на тапки, потом снова на ружьё. Поднял бровь, почесал подбородок и тихо, почти себе под нос, пробормотал:

— Вроде мухоморы ещё не пошли… С чего такие концерты? Куда лекари смотрят?

Курносов, не уловив сарказма, лишь злобно дернул щекой и яростно натянул халат на грудь, словно пытался подчеркнуть свой высокий статус. Мужчина держал ружьё как дирижёрскую палочку.

— Назад! — гаркнул он, выставляя ствол вперёд. — Не подходить! Я вас предупредил! Один выстрел — и будете потом резиновой грелкой на печке лежать! Я человек уважаемый! Я закон! Я…

В воздухе чувствовалась высвобождаемая сила. Видимо, Курносов, наконец, решился стрелять. И чтобы не допустить такой глупости, я спокойно, без особых эффектов, лишь с лёгким, поднял руку и сделал ленивый жест в сторону ружья.

Металл жалобно скрипнул, оружие дёрнулось, будто само передумало участвовать в этом фарсе, и в следующее мгновение ружье вырвало из рук Курносова, точно тряпичную игрушку. Ружьё описало в воздухе широкую дугу, с глухим стуком впечаталось в ближайший куст и, кажется, решило там остаться, чтобы не возвращаться к прежнему владельцу.

Курносов замер, прижав руки к груди, на лице его застыло выражение смертельной обиды, будто у него только что отняли не оружие, а любимую позолоченную вилку из сервиза.

Морозов хмыкнул, покосился на куст, потом снова на меня и негромко добавил:

— Ну вот, конец веселью.

Жена Курносова, разъярённая и распаренная, с видом оскорблённой королевы театра провинциального масштаба, вдруг с поразительной грацией, для женщины в шали, халате и тапках на меху, нырнула рукой в складки своей вязаной мантии. Пальцы её извлекли оттуда тонкий, сверкающий клинок, явно хранившийся «на всякий случай» между молитвенником и пакетом с нафталином.

— Ах ты, мерзавец! — взвизгнула она, и, сжав губы, кинулась прямо на меня. — Я тебя проколю, супостат! Силу на добрых подданных показываешь, безжалостный душегуб!

Я лишь чуть сместился в сторону, даже шагом это назвать было нельзя — скорее вежливый уклон. Дама, лишённая цели, пролетела мимо, споткнулась и с глухим шлепком приземлилась на каменную дорожку.

Несколько мгновений она лежала, потом застонала, поднялась с выражением вселенской трагедии на лице и заорала так, что даже ворона, севшая на карниз, вспорхнула в панике.

— Ой! Коленку! Коленку разбила! Да чтоб вам всем! Да чтоб ваши потомки лягушками родились! Я вас прокляну! На жуткую, на липкую, на бесконечную смерть! Пусть у вас обувь натирает, вода в чайнике не кипит, а кошки вас стороной обходят! Чтобы они вам в подушку мышей носили!

Морозов стоял с видом человека, которому в очередной раз пришлось наблюдать нечто настолько удивительное, что он даже не сердился, а просто качал головой, как священник посреди сельского клуба.

— Хорошо, что жандармы в пути, — вздохнул он. — Жалоба в Синод на колдовство будет подана лично от лица князя. По всем правилам. С датой, печатью и приложением.

Я поморщился. Мне уже начал надоедать этот спектакль. Морозову, видимо, это тоже надоело. И он зажег огонек на ладони, подсветив наши лица в вечерней, северской темноте. Жена Курносова резко замерла. Она наконец-то удосужилась рассмотреть одежды, взгляд перескочил от герба на груди к знакам на запонках, и рот её открылся, но на этот раз беззвучно, как у рыбы.

— Это ж… — побледнев, прошептала она.

И тут же подхватила юбки, развернулась и бросилась к крыльцу, взлетая по ступеням, будто вновь обрела юность.

— Молчи, Ромашечка! Ради всего святого! — зашипела она, подскакивая к супругу, который всё ещё не рассмотрел нас и продолжал угрожать.

— Я требую компенсации! Я этого так не оставлю! Я…

— Заткнись, дурак! — прошипела Курносова и впечатала кулак супругу в грудь так, что у Ромашки захлопнулся рот, но перед этим на крыльцо выскочила вставная челюсть и рядом золотых зубов.

Я же обернулся к воеводе и едва слышно произнес:

— Кажется, у нас появился новый претендент на пополнение государевой казны.

— Ч-ч-что? — пробормотал Курносов, не расслышав моих слов.

Я взглянул на него и улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка вышла как можно более дружелюбной:

— Жандармов вызвали, значит? Это хорошо. Пойдемте их в доме подождем. А то, кажется, дождь собирается.