Глава 2 · Собеседование

Первой в кабинет вошла высокая девушка в деловом костюме, слегка не по погоде открывающим фигуру. Пиджак был тесным, а юбка была коротковата и для северных широт, и для собеседования. Каблуки цокали по полу, будто девица шла не на должность секретаря, а на подиум.

— Сразу нет, — спокойно, но твёрдо произнёс я, даже не дожидаясь, пока кандидатка займёт предложенное кресло.

— А что не так? — с лёгким возмущением уточнила она, сведя тонкие брови у переносицы в суровую арку.

Морозов тяжело вздохнул и покачал головой с видом старого волка, которого снова пытаются убедить, что розовые зайцы — это норма.

— Нам нужен помощник, — произнёс он медленно, с расстановкой, — за которым не станет увиваться половина дружины. А то у нас, знаете ли, не конкурс красоты и не отдел сердечных дел.

— Это ведь не моя проблема. Я не виновата, что слишком красивая, — подбоченилась девушка с выражением правоты на лице.

При этом пиджак, и без того сидевший на ней туго, с явным протестом отозвался — шов на боку с резким треском разошёлся, как будто сам не выдержал пафоса момента.

— Но ваша беда, что вы не умеете выбирать одежду по размеру, — с невозмутимым видом произнёс Морозов, не поднимая брови ни на миллиметр.

Девушка фыркнула, что-то едва слышно пробормотала, и, не попрощавшись, вышла прочь, оставив за собой шлейф духов и лёгкое напряжение в воздухе.

— Красивая, — резюмировал воевода, усаживаясь поудобнее и кивая в сторону двери, будто сомнений тут быть не могло.

— Кто же спорит, — вздохнул я и налил себе воды из графина в гранёный стакан. Стекло звякнуло по столу так, будто подытоживало ситуацию. — Но служебные романы мы не одобряем.

— Думаете, Никифор бы влюбился? — прищурился Владимир.

— За Никифора я не переживаю, — отозвался я, отпив воды. — Он тертый калач. Его такими фокусами не возьмёшь.

В дверь постучали — вежливо, почти извиняясь, и створка медленно распахнулась.

— Позвольте? — мягко поинтересовался мужчина, лет тридцати на вид, с обходительным выражением лица и такой прической, будто он только что вышел из столичной парикмахерской.

— Входите, — кивнул я. — Присаживайтесь. Расскажите о себе.

— Меня зовут Борис, — начал он уверенно, устраиваясь напротив. — У меня большой опыт работы помощника руководителя… — он аккуратно положил на стол какую-то бумагу.

Я склонился, взглянул. Это оказалась справка о потере документов.

— К сожалению, меня ограбили, — продолжил Борис, будто заранее готовясь к сочувствию. — Я подал заявление на восстановление, но пока…

— Откуда вы? — перебил его Морозов, разглядывая кандидата с лёгким прищуром. — Судя по загару — точно не из наших мест.

Борис сглотнул. Рука его нервно пригладила и без того гладкие волосы.

— Вы правы, я приехал из южного городка, — признался Борис, сложив руки на коленях с самым искренним видом. — Здесь ещё не успел обосноваться…

— Сюда редко приезжают, чтобы обосноваться, — с лёгким нажимом продолжил Морозов.

— Я прибыл в Северск месяц назад, чтобы вступить в наследство, — поспешил пояснить Борис, — но, как оказалось, поторопился. Ждать надо до полугода после смерти деда… А жить мне решительно не на что.

Он развёл руки в стороны, будто хотел показать пустые карманы, но остановился на полпути — возможно, чтобы не перегибать.

— Особых умений у меня нет, — продолжал он, уже чуть менее уверенно. — Я попробовал устроиться хоть куда-нибудь, но везде получил отказ.

Говорил он это с тем выражением, с каким обычно рассказывают о трагедии, которую, возможно, можно было бы избежать… если бы не обстоятельства, магнитные бури или ретроградный Меркурий. Именно такие причины для неудач обычно придумывала моя сестра.

— Чем конкретно вы занимались в своём родном городе? — спросил я, стараясь не показывать, что уже предвкушаю нечто занятное.

— Помогал начальнику, — с готовностью пояснил Борис. — Собирал документы, составлял списки… В общем, я умею держать язык за зубами и готов делать практически всё.

— Полы помоешь? — внезапно спросил Морозов, глядя на кандидата с абсолютно серьёзным выражением лица.

— Что? — оторопел Борис, будто не сразу понял, на какую вакансию он претендует.

Я едва не выдал себя, но всё же усилием воли сохранил деловое выражение лица. Хоть и хотелось улыбнуться.

— Ты глуховат? — заботливо уточнил воевода, чуть подавшись вперёд. — Мне громче повторить?

Борис заморгал, пытаясь оценить: шутка ли это, проверка или новая должностная инструкция. Судя по выражению лица, ни один из вариантов его не устраивал.

— Полы мыть? Вы серьёзно? — дрогнувшим голосом переспросил Борис и тут же бросил на меня взгляд, полный мольбы. Как будто надеялся, что я сейчас махну рукой, усмехнусь и скажу: «Да шутим мы, не бойтесь».

Но я сохранял серьёзность. Морозов тем более.

— Ну ты сам говоришь: жить тебе не на что, — продолжал воевода, неторопливо, будто объяснял основы выживания в условиях крайнего севера. — В городе ты — на полгода…

— Через полгода получу наследство, — быстро поправил его Борис, вцепившись в эту фразу, как в спасательный круг. — А потом, может, и останусь. Здесь неплохо… вроде.

Сказано было с таким героическим смирением, как будто он говорил о жизни в ледяной избушке посреди тундры, а не о Северске, где, между прочим, чай горячий, крыши не текут, и домовой по утрам деликатно проклинает только трижды.

Морозов хмыкнул. А я всё ещё держался — исключительно из уважения к формату собеседования.

— «Вроде» — на огороде, — буркнул Морозов с неожиданной, но явной неприязнью. — Ты, Борис, зачем врать взялся? Тем более кому? Князю!

Борис заморгал, резко напрягся, как ученик на контрольной, вдруг понявший, что писал не ту задачу.

— Вы… о чём? — нервно протянул он, хватаясь за интонации вежливости, как за спасательный круг.

— О том, что у тебя документы не украли, — протянул Морозов прищурившись. — Их, скорее всего, забрали в залог. А ты не смог выкупить. Вот и решил восстановить подальше от тех, кто может за этим залогом прийти. Где поспокойнее. И люди… попроще.

— Я не понимаю… — попытался возразить Борис, но голос его заметно дрогнул.

— Всё ты понимаешь, — отрезал Владимир, и в тоне его появилась та самая сталь, которой обычно рубят канаты. — Ты не первый, кто решил спрятаться в Северске. Посчитал, видимо, что у нас тут наивные жители, которые всех пускают в дом с хлебом, солью и раскладушкой у печки.

Он подался вперёд — не быстро, но с той силой, что не требует слов. Борис вжался в спинку, будто надеясь слиться с ней.

— Так вот что я тебе скажу, парень, — продолжил воевода уже тише, но куда жёстче. — Собирай свои пожитки и уезжай туда, где получится смешаться с толпой. Здесь не выйдет. Я завтра же сообщу начальнику жандармерии, чтоб выяснил, кто ты и откуда. И зачем на самом деле сюда приехал.

Борис сглотнул. Вид у него был такой, будто он вот-вот вспомнит, что оставил кастрюлю на плите… в другом городе.

— Понял, начальник, — коротко кивнул Борис, не пытаясь оправдываться.

Но вдруг криво усмехнулся. Так обычно улыбаются проигравшие, которые стараются выглядеть достойно.

— А как вы поняли?.. Ну, про документы… и про то, что деда у меня тут нет?

— Я вашего брата за версту чую, — сухо процедил Морозов, и в этих словах было не столько бахвальство, сколько опыт.

Воевода даже не стал смотреть в глаза, просто бросил:

— В гостиной не сиди. Жди остальных снаружи. Понял?

— Понял, — коротко повторил Борис.

— И карманы выверни. Проверь, ничего ты в них случайно не положил чужого. От греха подальше. Иначе до города не доедешь.

Кандидат побледнел. Он встал аккуратно, с уважительной осторожностью, и, не произнеся ни слова больше, вышел прочь. Дверь за ним прикрылась тихо, почти деликатно.

— И как вы обо всём догадались? — с любопытством спросил я, не скрывая, что впечатлён.

Морозов, как обычно, не суетился, отвечал размеренно, будто рассказывал, как правильно чай заваривать.

— Рубашка на нём шёлковая, дорогая. А вот пиджак на размер больше, хоть и новенький. С чужого плеча, скорее всего. Ботинки обуты на босу ногу. У нас так только в баню ходят, да и то по необходимости. А не по моде.

Я чуть кивнул, мысленно перебирая детали, на которые сам не обратил внимания.

— Стрижка у него явно неместная. И загар на ладонях — неровный. Видно, что раньше на пальцах были кольца. И не одно. В разное время — различные. Значит, носил часто, много, и с разными замыслами.

— Ясно, — пробормотал я. Непроизвольно взглянул в сторону двери, за которой уже скрылась фигура Бориса. Стало как-то прохладнее.

— Скорее всего, он игрок, — продолжил Морозов с ленцой, чуть откинувшись в кресле. — Цацки свои, может, и не свои вовсе, ставил на кон, когда деньги закончились. А как сильно проигрался, понял, что надо тикать. Вот и рванул подальше на север, чтобы отсидеться. А потом, может, снова отправиться куда полегче и потеплее.

Он сказал это спокойно, не осуждая, но с таким видом, будто таких «Борисов» он знавал десятки. И каждый оставлял за собой одинаковый след: шелковая рубашка, босые ноги и неприкаянность, от которой не отмыться ни под какой прической.

— Такие, как Борис, к нам и впрямь порой заезжают. С виду все как один приличные, гладко выбритые, с папками в руках и жалобой в голосе. Узнают про недавно усопших, подбирают подходящего — не слишком известного, но с достатком — и появляются как грибы после дождя, с печальной легендой о родстве. Но такие у нас не задерживаются. Работать они не любят, в общество вливаться не спешат, да и к жизни местной относятся как к чему-то временно неудобному. Словно в санаторий приехали, а тут, на беду, снег, правила и соседи с характером. Чаще всего их сдают жандармам…

Он не договорил, и пауза повисла в голосе, как холодный сквозняк. Я поёжился от намека, в котором ничего хорошего дальше не происходило.

Наконец, воевода чуть хмыкнул, будто наслаждаясь моментом, и, выдержав театральную паузу, изрёк:

— Всех заезжих устраивают в общежитие у старого порта. И оформляют на добровольно-принудительные работы. Чтобы не голодали… и глупостей не делали.

Сказано это было с таким спокойствием, будто речь шла не о мягком принуждении к труду, а о санаторной программе адаптации с элементами физкультуры.

— И какие же работы? — спросил я, приподняв бровь, скорее из любопытства, чем из беспокойства.

— Да хоть полы мыть, хоть улицы мести, — пожал плечами Морозов. — Работы здесь хватает. Особенно для тех, кто рассказывает, что «готов на всё». Вот только такие, как он, к труду не привыкли. Бегут отсюда при первой же возможности. Не пройдет и недели — и след от этого Бориски простынет. Помяни моё слово.

— Как же он не побоялся прийти сюда, в дом, — покачал я головой, всё ещё поражаясь его самоуверенности.

— Наглый, — спокойно согласился воевода. — Потому я его и отправил прочь. Не хватало ещё, чтобы он, прости господи, чего-нибудь из дома утащил. Или — не дай бог — с чайной ложки начал.

— Но…

— Никифор от него и мокрого места не оставит, — перебил Владимир с той самой твёрдой уверенностью, которая у него всегда к лицу. — А потом ещё неделю будет ворчать и нам припоминать, как полы от пришибленного Бориски отмывал. С уксусом, солью и заклинаниями.

Я едва сдержал усмешку. Вариант с уборкой, действительно, пугал сильнее любых санкций. Особенно если Никифор будет её выполнять назло и с вдохновением.

В дверь снова постучали — настойчиво, без лишней деликатности. На этот раз в кабинет вошла рыжеволосая дама, лет под пятьдесят, с видом человека, у которого всё давно решено, и лучше бы никто ничего не спрашивал. На голове у неё красовались массивные, цветные бигуди, словно специально надетые в качестве демонстративного аргумента.

Она молча подошла к столу, как к прилавку, положила передо мной лист бумаги и, не моргнув, потребовала:

— Распишитесь, что я к вам приходила и не подошла.

— А это что? — осторожно уточнил я, мельком взглянув на документ.

— Служба занятости населения выдала мне вакансию, — с некоторым возмущением пояснила она. — Но я не хочу работать. И что мне делать так далеко от дома?

— Понимаю… — я потянулся за ручкой. — Наверное, у вас дети, о которых нужно заботиться?

— Сериалы, — поправила меня женщина с полной серьёзностью. — Я их страсть как люблю. Особенно с утра, с кофе. В обед с чаем. А к вечеру с компотом. Да и вообще, зачем мне работать? У нас в семье отродясь бабы не работали. Это, знаете ли, традиция. Мы — домоседки. Серьёзные. Считай — такая у нас династия.

Я кивнул, подписал листок и, убирая ручку, с трудом удержался от вопроса, кто же у них в роду начал эту славную династию профессиональных телезрительниц. Но решил, что всё уже сказано.

Морозов взял у меня подписанную справку, нахмурился и, как добросовестный контролёр, внимательно прочитал данные кандидатки. По мере чтения брови у него ползли всё выше, а уголки губ — всё ниже. Наконец, он молча передал бумагу женщине, махнул рукой — мол, путь вам туда, где экран побольше и пульт ближе — и указал на выход.

Дама удалилась с достоинством не прощаясь.

Не успела дверь за гостьей с бигудями как следует захлопнуться, как из гостиной раздался внезапный, дикий визг сразу нескольких голосов. Следом — топот, громкий, панический, будто оттуда не вышли, а выскочили всем составом.

— Что случилось… — начал было я, но договорить не успел — в дверь кабинета заглянул Никифор.

Он был мрачен и держал в руках потрясённого бельчонка. Малыш судорожно цеплялся лапками за жилетку домового, а ушки у него были прижаты, как у зверя, которому только что объяснили, что его никто не любит.

— Эти дикарки посчитали его крысой! — возмущённо выпалил Никифор. — Нашего малыша! Он всего лишь вошёл в комнату. Совсем тихо. Он же любит… — домовой тяжело вздохнул, — … нюхать свежезаваренный чай.

— Знаем мы, что он любит, — кивнул Морозов с видом профессионала.

Никифор надулся и, прижимая бельчонка к себе, демонстративно развернулся к выходу.

— Мы тут, значит, с добром… А нас — с визгом! — пробормотал он себе под нос и исчез так же внезапно, как и появился.

Я посмотрел на дверь, потом на Морозова. Тот уже потянулся к графину с водой.

— Что ж… — тихо заметил я. — На сегодня собеседование закончилось.

— Ну, хоть белка теперь в безопасности, — философски резюмировал воевода.

— Мурзик, значит, спокойно сидел у камина, а эти ироды как разорались, — донёсся возмущённый голос Никифора из коридора. Он вернулся в кабинет, держа ладони на поясе, как строгая кухарка перед разносом. Бельчонок сидел на его плече, обернув распушенный хвост вокруг шеи своего покровителя.

— Один даже кинул ботинок, — добавил он, глядя на нас с осуждением, будто это мы тот ботинок метнули.

— Не попал? — нахмурился Морозов, уже предвкушая драму.

— Попал в камин, — голос домового стал низким, глухим, с тем оттенком, после которого в старых домах сами собой затухали свечи. — Ваше княжество… — он выдохнул с усилием, — если вы решили пригласить в дом помощника… — тут лицо его скривилось, как будто он только что откусил дольку лимона с уксусом, — … так сначала узнайте, как они относятся к белкам.

Он сделал паузу и, глядя прямо мне в глаза, отчеканил:

— Я никому Мурзика в обиду не дам. Никому. Я понятно объяснил?

— Договорились, — вздохнул я, признавая силу аргумента. И перевёл взгляд в окно.

Снаружи у ворот, стояла стайка кандидатов. Кто-то активно размахивал руками, кто-то возбуждённо жестикулировал, а один, судя по выражению лица, уже сочинял жалобу в службу занятости.

— Ну вот, — тихо заметил я. — Подумали бы, что это собеседование. А вышел тест на толерантность к белкам. Сдаётся мне, что найти годного секретаря будет сложно задачей.

— А вы, между прочим, хотели двоих, — напомнил Морозов, не без злорадства, но без лишней издёвки.

— Для городского кабинета, — уточнил я. — Подойдёт кто-то из тех, кто работать за городом не желает. Тут мотивация хоть какая-то.

— Конечно, — кивнул Владимир и откинулся на спинку кресла с видом человека, которому уже не впервой наблюдать, как рушатся оптимистичные планы. Он помолчал и, чуть мягче, повторил: — Конечно…

Будто хотел добавить: мечтать, конечно, не вредно…

— Идемте в столовую, князь, — продолжил Владимир. — Время обеда.

Я только кивнул, соглашаясь с предложением.