Глава 3 · Домашний обед

Морозов провел меня в столовую, где я оказался впервые с момента, как прибыл в поместье. Это было просторное, светлое помещение, где когда-то, судя по всему, действительно любили есть. Все здесь на удивление располагало к неторопливой беседе. Сквозь широкие окна падал мягкий свет, посуда звенела по-домашнему, и всё это напоминало о чём-то давно заброшенном, но всё ещё живом.

Морозов аккуратно разгладил перед собой салфетку — как человек, который всегда начинает трапезу с чёткого ритуала. Он сидел по правую руку от меня, выбрав место не из вежливости, а потому что ему так удобно.

— Ваш дядюшка любил тут трапезничать, — сказал он, словно между прочим. — Правда, не всегда получалось устроиться. Чаще ел на бегу. Всё торопился, всё что-то решал.

Он помолчал, оглядел комнату, будто сверяя картину с памятью.

— Никифор ему завсегда с собой пирожки собирал, — добавил Морозов с тенью ностальгии. — У домового они, надо признать, всегда получаются знатные. Даже когда он в настроении не очень.

Я хмыкнул, представив Никифора с кухонным полотенцем на плече, сосредоточенно защипывающего края теста, ворча при этом, что «все вокруг только и делают, что жуют, а он один тут за всех». Но пирожки при этом всё равно выходят — отменные. Потому что, видно, даже ворчание он вкладывает в тесто с душой.

— Раньше так и было, — с достоинством пробурчал Никифор, материализовавшись, как обычно, внезапно. — А теперича другие времена настали.

Он поставил на стол глиняную миску с картошкой в мундире, горячей, с запотевшими боками. Рядом аккуратно водрузил небольшую бутылочку ароматного масла, от которого пахло чесноком, укропом и чем-то ещё. Казалось бы, просто — но с намёком на кулинарную философию. Мол ешь, что дают, и радуйся, что не репа.

Морозов нахмурился, оглядев угощение с выражением того самого человека, который рассчитывал хотя бы на котлету.

— Никифор, — строго сказал он, — что происходит?

Домовой не спешил отвечать. А лишь придвинул миску ближе к нам, хлопнул по крышке бутылки, вздохнул и с обиженным достоинством выдал:

— Пост. А ещё — сокращённый день. Я, между прочим, тоже не железный. Князю вот и хватит. А вам, воевода, для души полезно.

С этими словами он вытер руки о невидимый фартук и гордо удалился.

— Я устал. Я ухожу, — проворчал Никифор, не оборачиваясь, с выражением абсолютной трагичности в каждом шаге. Шёл медленно, но с осанкой обиженного герцога, покидающего оперу на втором акте.

— Совсем уходишь? — невинно осведомился я, не удержавшись от лёгкой улыбки.

Домовой взвился, словно на пружине. Развернулся ко мне с такой скоростью, что казалось — он потренировался заранее. Глаза у него метали молнии, борода дрожала от внутренней несправедливости.

— Мурзик на нервах! — заявил он с нажимом, будто речь шла о государственном деятеле, а не о белке. — Его надо успокаивать. После такого-то нервного потрясения!

Он возмущенно сжал маленькие кулаки и уставился на меня, как на человека, уронившего его любимую кружку.

— И, между прочим, — продолжил он, повышая голос, — в этом виноваты вы! Позвали в дом не пойми кого. А меня, между прочим, не спросили. Можно ли! Или я вам тут… ширма декоративная?

Я тяжело вздохнул, стараясь, чтобы это прозвучало театрально. Хмуро уточнил:

— Может, потому, что я тут князь?

Я старался говорить ровно, не повышая голоса. Но это сработало.

— И что⁈ — вспыхнул домовой, всплеснув руками, как человек, который услышал нечто неслыханное. — И что, что князь?

— А то, — спокойно продолжил я, — что в этом доме решения буду принимать я. По тому простому праву, что я здесь князь. Попрошу это запомнить. И желательно — с первого раза.

Домовой приоткрыл рот, явно собираясь что-то ещё возразить. Что именно — история умалчивает, но, судя по выражению его лица, фраза могла быть громкой, колючей и обязательно с упоминанием «старых времён, когда князья сначала советовались».

Но тут воевода медленно покачал головой. Не угрожающе, а больше устало. Как человек, который уже видел этот спектакль и знает, что сцена заканчивается всегда одинаково.

Никифор закатил глаза так, будто ему снова отказали в повышении, фыркнул… и исчез. Просто растворился в воздухе. Без эффектов, без хлопков. Только лёгкий запах пыли и яблочного уксуса остался в комнате — как напоминание, что спор с домовыми можно выиграть… но не чаще одного раза в неделю.

Я взял с тарелки горячую картофелину — аккуратно, но всё равно чуть не выронил, так и обожглась в пальцах, словно только что достал из недр земных. Ойкнул и торопливо начал перекладывать её из ладони в ладонь, подбрасывая пытаясь не обжечься.

— До чего ж горячая, — выдохнул я, морщась, но упрямо не желая прибегать к стихии ветра. Был в процессе охлаждения этой картошки какой-то старомодный уют. Что-то родом из детства, из загородных вылазок, когда еда на природе всегда обжигала, но была самой вкусной на свете.

— Остынет, — весомо пообещал Морозов, наблюдая за мной с боковым прищуром.

И я на миг замер, не совсем уверенный, что он имеет в виду: то ли картошку, то ли домового… А может, ситуацию в целом. В его голосе прозвучала та самая интонация, которой обычно заканчивают семейные советы: всё утрясётся, главное — не мешай кипеть.

— Никифор тут очень давно, — проговорил Морозов, глядя куда-то поверх тарелки, словно сквозь годы. — Он появился в доме, когда самого дома ещё не было. Была лишь одна комната, да печь. Уже потом к ней пристроили камин, гостиную, первый этаж…

В его голосе звучало нечто почти уважительное — если не к самому домовому, то к возрасту того, что он символизировал. Память, корни, кирпичи, которые помнят ладони строителя.

— Я не допущу, чтобы меня ни во что не ставили, — оборвал я это проникновенное вступление. Голос мой прозвучал жёстче, чем хотелось, но за этим стояло больше усталости, чем гнева. — Может, я тут временно, пусть я регент, а не настоящий князь, но…

— Никто из нас так не считает, — глухо перебил Морозов, всё так же не поднимая глаз. — И никто не думает, что вы тут временно. Кроме вас самого.

Повисла тишина. Даже картошка на тарелке вдруг перестала быть просто едой, а стала чем-то вроде свидетеля разговора. Я не ответил сразу. Потому что в этих словах не было упрёка. Только простая констатация. Как когда сообщают, что зима всё же наступила. Или что домовой, как бы ни ворчал, уже всё равно к тебе привык.

— Мы же с вами знаем, что если вдруг найдут настоящего наследника, мне придётся уйти, — тихо произнес я.

— Я знаю, что другого нет, — спокойно ответил Морозов и отвернулся к окну. А затем тихо добавил.— Мы искали. Я искал.

Я молчал. Не потому, что нечего было сказать, а потому что всё, что хотелось, казалось ненужным рядом с этой сухой, но безоговорочной фразой. Она прозвучала как щелчок фиксатора — спокойно, точно, окончательно.

И в этот момент из дверного проёма в столовую, будто снаряд на мягкой тяге, влетел аккуратный пучок укропа и зелёного лука, перевязанный суровой ниткой. Он шмякнулся рядом с картошкой, словно подчеркивая: разговор, конечно, важен, но обед по расписанию.

— Приятного аппетита, — донеслось из коридора почти ласково. Голос Никифора был на удивление нежным. Почти заботливым.

— Хорошо, хоть не кирпич соли, — пробормотал я, глядя на зелень со смесью благодарности и недоверия.

— Не давайте ему идей, — так же едва слышно отозвался Морозов.

Это разрядило атмосферу. И мы оба рассмеялись — негромко, но от души.

— К слову о поисках: куда вы ходили, когда в очередной раз решили тихо сбежать из особняка без охраны? — мирно поинтересовался Морозов, склонив голову набок и изобразив такую добродушную улыбку, что стало ясно: сейчас он будет разбирать меня на винтики. Но почти по-доброму.

Я в который раз подумал, как всё-таки повезло, что я не в его дружине. Потому что Морозов умел улыбаться так, словно зубов у него в два раза больше положенного, Как у хищника. Улыбка тянулась до ушей, а взгляд — прямо в печень. В самую мягкую её часть.

Я медленно отложил недоеденную картофелину, скрестил ладони перед собой на столе, как ученик перед строгим, но справедливым наставником. Для полноты картины не хватало только получить линейкой по пальцам.

— Митрич дал мне клубок, — тихо сообщил я, словно признавался в том, что списал домашнюю работу.

— Лопату мне в печень, — закатив глаза, пробормотал воевода. — Не говорите, что вы ходили к Ягине. В её настоящий дом.

— А есть другой? — спросил я невинно, глядя ему в лицо.

— Не уходите от темы, княже, — тут же парировал Владимир и посмотрел на меня так, что даже картошка на тарелке, кажется, поёжилась.

— Мне нужно было уточнить некоторые детали, — уклончиво сообщил я, делая вид, что интересовался исключительно административными вопросами, а не разговорами с женщиной, способной одним словом заварить чай — и распустить человека на нити.

— Вас могли самого разобрать на запчасти, — с тяжелым вздохом покачал головой Морозов. — Я ведь вам пояснял, кто она такая. Или вы не поняли?

Я задумчиво потер шею и протянул:

— Если честно, я так и не понял до конца, кто она такая.

Сказал я это не с жалобой, а с искренним недоумением. Тем самым, что возникает, когда смотришь на старую книгу без обложки: вроде знакомо, а вроде и нет.

— Но одно осознал, — добавил я после паузы. — Она мне не враг.

Морозов мрачно хмыкнул, как человек, который такое уже слышал.

— Но и не друг, — подытожил он с тяжестью приговора. — Не стоит верить ведьмам.

Сказано это было не с осуждением, а с усталой уверенностью человека, который однажды поверил и пожалел об этом.

— Не верьте ведьмам, — с нажимом повторил Морозов. — Особенно ведьмам из нечисти. Они как раз самые опасные.

Он говорил это с тем тоном, каким обычно делятся семейными предостережениями вроде: не ешь грибы, если не знаешь, кто их собрал.

— Говорят, когда-то они были человечками, — продолжил он, с лёгким прищуром. — Но потом продали души. И стали… ведьмами.

Последнее слово он произнёс почти с благоговейным ужасом. Будто за ним должна была последовать гроза, раскат грома и три скрещённых метлы.

— Не думаю, что там был какой-то договор купли-продажи… — попытался я разрядить обстановку шуткой. — Вряд ли у них была при себе печать и бухгалтер.

— Суть одна, — отрезал Морозов, не оценив юмора. — Они опасны.

— Да тут везде опасность, — вздохнул я. — Куда ни глянь — или нечисть, или отчёт. Но мне надо было выяснить, есть ли хоть один шанс не потерять голову на этом посту.

Я сделал паузу, а потом, уже тише, добавил:

— И несмотря на ваши уверения, я всё же думаю, что Ягиня — не сущее зло.

Воевода взглянул на меня так, будто я только что предложил жить с волком в одной избе и делить с ним полотенце для лица и ног.

— А кто⁈ — ошеломлённо спросил он. — Добрая соседка с кореньями в шкафу и совой на подоконнике?

— Она та, кому не всё равно, что случится с этим местом, — спокойно сказал я, глядя на Морозова, как на человека, которому просто нужно чуть больше веры… ну, или чая покрепче.

Воевода прищурился, словно приглядывался ко мне заново. Потом оглянулся через плечо — быстро, но подозрительно, будто проверяя, не стоит ли сама Ягиня за занавеской.

— Мы с вами точно про одну Ягиню говорим? — тихо уточнил он. — Про ту, что вашего дядьку едва в печи не изжарила? Про ту, что деревню прокляла после покоса… на заливном заповедном лугу?

— Заповедном? — уточнил я, не без иронии.

— В тот год травы не росли, дождей почти не было… — начал было Морозов, но голос его всё ещё был полон возмущения.

— При всем уважении к истории — никто не помер? — на всякий случай вставил я.

— Никто не помер⁈ — вспыхнул воевода. — Деревня сгинула! Потому как все жители животами мучились, и, почитай, год жили в лекарне! А когда вернулись, домов уже не было. В землю вросли! Одни крыши наружу торчали, как грибки после дождя.

Он сделал драматическую паузу, будто вспоминал, сколько времени ушло, чтобы найти эти самые крыши.

— Вот такие, княже, у неё «не всё равно», — мрачно добавил он. — У неё, может, и совесть есть, только она…

Он сделал паузу, словно подбирая слово, а затем продолжил:

— Женщина с характером. И со своеобразным чувством юмора. Которое, боюсь, не всем по вкусу.

Я понимал, что к одному знаменателю мы с Морозовым не придём. Он хмурился, негромко вздыхал, при этом методично отщипывал укроп с веточки, закидывая его в рот.

Небо за окном уже наливалось розоватым. Косые солнечные лучи прорезали лужайку. Я вяло смотрел в окно и вдруг заметил странное движение.

Нечто… двигалось. Не просто медленно, а так, как будто каждое движение было взято из учебника по антигимнастике. Ноги волочились, руки висели, спина сутулилась, будто по ней прошёлся трактор.

В этом было что-то… противоестественное. Даже для наших краёв.

— А упыри ходят при дневном свете? — спросил я почти буднично, как кто-то мог бы поинтересоваться, работает ли в воскресенье местная булочная.

— Иногда, — так же спокойно ответил Морозов, не поднимая глаз от укропа. — Когда совсем одурели от голода. Или если относятся к высшей нечисти. Но на свету они неповоротливы и видят плохо.

Он прищурился, наконец оторвавшись от своего занятия, и подозрительно покосился на меня:

— А чего это вы интересуетесь?

— К задней калитке идёт упырь, — спокойно сообщил я, указывая в окно на фигуру, которая с завидным упорством пыталась двигаться вперёд.

Морозов замер. Даже укроп перестал жевать.

— Что ж за напасть такая… неужто Иволгин совсем страх потерял, — пробормотал Морозов, быстро поднимаясь из-за стола. Он при этом выглядел так, словно речь шла не об упыре у калитки, а о назойливом соседе, который снова пришёл занимать соль.

— Сидите здесь и не суйтесь наружу… — привычно начал он и тут же осёкся, встретившись с моим укоризненным взглядом.

Я даже не успел ничего сказать. Просто выразительно посмотрел на воеводу и тот сдался.

— Ладно, — произнес он. — Идём вместе. Только держитесь позади. И ради Всевышнего — не снимайте опять со стены топор своего прадеда. У него рукоять стоит дороже всего особняка. Если расколете — Никифор будет ныть…

— … ещё неделю, — закончил я за него и пожал плечами. — Одной больше, одной меньше. Разве теперь кто-то считает?

Морозов скривился, но не возразил. Мы оба знали: если Никифор включит режим «обиженного мастера», жалобы могут идти не только неделями, но и по ночам, и с чётким счётом пострадавших вещей.

Я всё же бросил взгляд на топор, висящий на стене — тяжёлый, с древней патиной, будто только что из легенды. Но подходить к нему не стал. С прошлого раза хорошо запомнил, какой он тяжелый в руке.

— Ну что, — вздохнул я, поправляя воротник. — Пошли спасать поместье от ещё одного сюрприза. Или хотя бы убедиться, что этот сюрприз не требует лопаты.

Мы вышли на заднее крыльцо. Дверь за нами тихо хлопнула, как будто дом вздохнул и решил не вмешиваться. Морозов остановился первым, прищурился и приложил ладонь козырьком ко лбу, глядя на плетущуюся вдоль забора через фигуру.

Свет уже клонился к закату, но всё ещё был достаточно ярким, чтобы слепить глаза и превращать приближающегося в размытый, дрожащий силуэт.

— Похоже, свежая нежить… — пробормотал Морозов с тоской, будто речь шла не о вероятной угрозе, а о дополнительной бумажной работе. — И откуда только берутся…

Он быстро растёр пальцы, щёлкнул ими, и на ладони полыхнул клубок огня. Воздух сразу потеплел, и я почувствовал лёгкий запах горячей пыли.

— Отойдите подальше, князь, — предупредил он не глядя. — Как бы брови не опалило. Потом будете жаловаться, что умываться больно.

Я хмыкнул, но сделал пару шагов назад. Не потому, что испугался — просто опыт подсказывал: если Морозов предупреждает, лучше не испытывать судьбу.

И всё же я не сводил глаз с фигуры, приближающейся по траве. Что-то в её походке меня настораживало. Не просто вялость или сутулость. А… неправильность.

Голова была опущена слишком низко, как будто шея потеряла силу. А в безвольно повисшей руке что-то покачивалось. Нежить сжимала в ладони ношу то ли по инерции, то ли из последней уцелевшей воли.

— Она… что-то тащит, — тихо сказал я.

Морозов уже размахнулся, пламя в его ладони вспухло, занялось жаром, и вот-вот должно было сорваться вперёд.

Я среагировал за долю секунды — щёлкнул плетью воздуха, и струя ветра хлестнула точно по огненной массе, заставив её взметнуться вверх и рассыпаться в небо сотней ярких искр. Они с шипением осыпались в траву, будто фейерверк перед отменой праздника.

— Ну куда вы вперёд батьки в пекло-то лезете⁈ — взвыл воевода, раздражённо отшатываясь. — Зачем меша…

— Простите, а это вы меня хотите убить? — раздалось от калитки сипло, но отчётливо.

Морозов осёкся на полуслове. Его лицо замерло в недоверчивом выражении, как будто он одновременно пытался определить, жив ли человек, и если да, то почему с таким голосом.

Мы оба уставились в сторону фигуры. Она стояла, опираясь о калитку, как будто та её держала. Измученное лицо, пыльный воротник, и в глазах… нечто среднее между удивлением и обидой.

— Я, между прочим, на собеседование, — сообщила гостья. — Но если меня тут поджарят, то работать на вас я не стану.

Морозов перевёл на меня взгляд, полный той самой эмоции, которой обычно сопровождается фраза: Вот уж действительно — не ждали.