Глава 12 · Утро

Я проснулся от чьего-то монотонного, приглушённого голоса. Словно в другой комнате говорил не выключенный с вечера радиоприёмник.

— Ходит непонятно где, шастает… — ворчал знакомый голос. — А мне потом пятна от босых ног убирай… А это, между прочим, не так уж легко… Одного мыла сколько уйдёт…

Я лежал с закрытыми глазами и прислушивался. Но бормотание прекратилось.

Открыл глаза, медленно повернулся на бок и довольно вздохнул, отметив, что окно было закрыто. Значит, сегодня обойдемся без утренних сюрпризов в виде сквозняков и птичьих гостей. А вот дверь в ванную была приоткрыта. В щель просачивался свет, и из которой доносилось бурчание.

Дверь открылась чуть шире. В проёме появился Никифор, лохматый, сосредоточенный, с выражением глубокой занятости. В руках он держал объёмный льняной мешок. Похоже, в него он складывал вещи для стирки. И я быстро зажмурился, делая вид, что сплю. Но веки я сомкнул неплотно, подсматривая за гостем.

Домовой осторожно, но с усилием потащил мешок к выходу, словно выносил боевые трофеи. Волочил его по полу, при этом не прекращая своё бормотание:

— И ведь ни копейки мне не платят. Ни рублика. Как хочешь — так и выкручивайся…

На секунду он остановился у двери, вздохнул с явным надрывом и кивнул сам себе, будто подводя итог всему происходящему. Затем крякнул, словно вдруг вспомнил о чём-то важном и неприятном, хлопнул себя по лбу и, не раздумывая, бросил мешок прямо на пол.

Никифор прытко развернулся и зашагал к окну. Открыл раму ловко, в один приём. Не широко, всего на ладонь. Словно не проветрить, а обозначить присутствие свежести. Полюбовался результатом, кивнул с одобрением, как человек, который всё сделал правильно, и уже хотел было удалиться. Затем достал из кармана штанов несколько семян и осторожно положил их на подоконник.

Но повернувшись, он увидел, что я уже открыл глаза. И лежал, не двигаясь, глядя прямо на него. Без укоров, но и без удивления.

Домовой, застигнутый врасплох, сначала слегка присел, а потом заметно приосанился. Подтянул рубаху, поправил верёвку на поясе, будто вдруг вспомнил, что он — хранитель, а не ночной уборщик. Выпрямился, принял важный вид и, деловито щурясь, спросил:

— И чего вам не спится?

Голос у него был серьёзный, почти укоряющий. Как будто это я нарушил порядок вещей тем, что проснулся раньше, чем ему удалось закончить утренний обход. И я заметил, как он легким движением смахнул семечки за окно.

— Да вот, пришлось, — ответил я и вздохнул, потянувшись под одеялом. — Душно было. А тут ты окно открыл, воздух впустил… И сразу легче стало.

— Так… на то я и домовой, — с готовностью закивал Никифор. Вид у него был торжественный, как у человека, чья заслуга наконец признана. — Я ж завсегда полезное делаю. За домом слежу, за порядком гляжу. Без меня бы всё уже…

Он махнул рукой, но фразу не закончил, умолчав о возможных катастрофах, которые обязательно случились бы, если бы он не следил за порядком.

— Я там одежду снял… — тихо напомнил я не вставая.

— Не извольте беспокоиться, княже, — сразу отозвался он, вытягиваясь в струнку. — Я уже всё собрал. Ничего не забыл. Вычищу, выстираю, просушу как надо…

Он вдруг откашлялся, будто одёрнул сам себя за излишнюю мягкость, и лицо его стало строже. Я понял, что домовой вернулся к привычной роли.

— А вам, между прочим, пора уже просыпаться, — нахмурился он подбоченясь. — Дел, что ли, нет? Лишь бы бока отлеживать да перину портить. У нас, между прочим, народ с рассвета на ногах, а вы тут…

Я только улыбнулся. В этой ворчливости, в утреннем бубнеже и суете было что-то очень тёплое.

Проводил Никифора взглядом, как он, ворча, подхватил мешок и отправился по делам. Затем отбросил одеяло, опустил ноги на пол и поднялся.

Быстро принял душ, потом растёрся чистым, пахнущим травами полотенцем, будто только что вытащенным из поленницы на солнце.

В комнате меня уже ждал костюм. Аккуратно развешенный, выглаженный с педантичной тщательностью. Белая рубашка и костюм-тройка из серой ткани — всё сидело по фигуре, как будто снято с меня, пока я спал. А ведь раньше, насколько я помнил, костюм был мне слегка великоват.

Нагрудный карман пиджака украшал маленький герб, вышитый тонкими, уверенными стежками. Я провёл по нему пальцами, ощущая гладкую поверхность нитей. Будто он там был всегда, и я только сейчас заметил.

Мысль о том, чтобы поблагодарить домового, пришла сама собой. Не из вежливости, а по-человечески. За заботу, за то, что всё продумано до мелочей.

Главное — сказать это так, чтобы он не решил, что я издеваюсь. Никифор ведь обидчивый. Но, пожалуй, стоит рискнуть.

Я спустился по лестнице в гостиную. Воздух первого этажа был тёплым, с запахом древесного угля и заваренного чая. В кресле у камина сидел Морозов. Будто он и не уходил никуда с вечера.

— Доброе утро, юный князь, — сказал он, подняв глаза. Голос был бодрым, но в нём проскользнула настороженность. — Рановато вы сегодня проснулись.

— Главное, что хорошо выспался, — отозвался я, подходя ближе. — Происшествий не было?

Спросил скорее по привычке, из вежливости. Но в ту же секунду заметил, как воевода чуть напрягся. Лёгкая тень прошла по лицу, подбородок стал резче, взгляд немного потускнел. Он не ответил сразу. Я замедлил шаг, остановился у кресла и вопросительно посмотрел на него, ожидая ответа.

Морозов скривился, будто откусил что-то кислое. Потом, не торопясь, потянулся вниз, за кресло, и аккуратно, двумя руками, вынул оттуда предмет. Как будто доставал не вещь, а спящего зверя.

— Принесли сегодня из леса, — сказал он негромко и протянул мне… женскую сумку.

Я молча взял её из его рук. Сумка была простой и практичной. Объёмной, из толстой коричневой кожи, с широкой лямкой, чтобы носить через плечо. Такие, обычно берут не для красоты, а чтобы служила долго.

— И что это значит? — уточнил я, хотя ответ уже знал. Просто нужно было услышать его вслух.

— Не врала, значится, эта самая Вера, — почесав щёку признал Морозов. И я заметил, что эти слова дались ему с великим трудом. — Похоже, ей и впрямь кто-то из лесовиков подарил лапти. А эту сумку утащил взамен.

Я повертел вещицу в руках. Весила она прилично. Не столько сама по себе, сколько за счёт содержимого.

— Они это могут? — спросил я, скорее проверяя догадку, чем сомневаясь.

— Могут, — кивнул Морозов. — Нечисть на редкость любопытна. У всего старшего народа есть такой грешок. Считают себя… ну, не ворами, а скорее… обменщиками. Что-то уносят, а взамен оставляют то, что, по их мнению, не менее ценно. Наш Мурзик, к примеру, может утащить карандаш, табакерку, да хоть чайную ложку — и взамен подсунуть камешек. Потом, конечно, вернёт, если вы вещь свою искать станете и не позабудете о ней. Поиграет и вернёт. Но если не отдашь его камень, он будет долго дуться.

Он усмехнулся и продолжил.

— У него, к слову, где-то в доме есть схрон, куда он натаскал всяких ценнстей. И орехи, и перья, и какие-то железки, и даже ключи. Только всё это — его сокровища. Не тронь, не взгляни.

Морозов говорил охотно. Словно с облегчением, будто нашёл повод поговорить не о делах, а о чём-то живом, понятном, пусть и странном. В голосе его было чуть больше теплоты, чем полагалось по уставу.

Но меня было не обмануть. Я видел, как он всё время держит глаза на сумке, а не на мне. Пальцы воеводы были по-прежнему сжаты в кулак, хоть и положены на подлокотник. Он знал, что эта находка значит больше, чем просто потерянная вещь.

И я знал.

— Надо вернуть девушке её вещи, — сказал я, глядя прямо на Морозова.

Тот приподнял бровь, но сразу кивнул:

— Я попрошу Прохора, который её отвозил в город. Пусть передаст…

— Нет, так не пойдёт, — покачал я головой. И сразу заметил, как воевода тяжело вздохнул, будто заранее знал, к чему всё идёт.

— Да все вы понимаете, — продолжил я, — правильно будет, если мы отвезём сумку сами. И извинимся.

— За что? — насупился Морозов. В голосе его сквозила обида, сдержанная, но упрямая. — Она приперлась из леса. Без документов, без объяснений, с дежурной сказкой всех заезжих проходимцев. Что мы ещё могли подумать?

Я не стал спорить. Не напомнил ему, что обвинения шли именно от него. Но и я не перечил, хотя мог бы, даже должен был. Молчание в тот вечер было и моей виной. Я видел, что Вера растеряна, что она говорит не выученный текст, а пытается на ощупь объяснить то, во что сама ещё не до конца верит.

Но я не встал между ней и обвинениями. Не защитил. Не уточнил. Проявил осторожность, которая легко превращается в равнодушие.

Малодушие. Именно так.

Я вздохнул глубоко, не в упрёк Морозову — себе. Потому что знал: и он, и я понимали, что всё пошло не так, как могло бы.

Теперь нужно было сделать справедливый жест.

— Поедем вместе, — сказал я. — Всё объясним, как сможем. И вернём то, что ей принадлежит.

Морозов упрямо молчал.

— Мы ошиблись, — произнёс я с нажимом, глядя воеводе прямо в глаза. — А в таких случаях положено приносить извинения. Это не вопрос вежливости — это вопрос чести.

Морозов скрестил руки на груди, будто поставил щит между собой и моими словами.

— Я готов принести сумку, — буркнул он. — Но извинения…

Он фыркнул, нахмурился, словно я предложил ему прыгнуть с моста в незнакомую бурную реку.

— Ещё перед ведьмой я не извинялся, — продолжил воевода. — И не собираюсь начинать. Хватит того, что лично вернём эту торбу. Хотя, по мне, и это лишнее. Прохору было бы сподручнее. Он с ней, вроде, уже на короткой ноге, раз домой её отвёз. Может, эта Вера ему и порчу не сделает.

Я приподнял бровь и усмехнулся:

— Только не говорите, что вы её боитесь?

Воевода тут же вскинул взгляд. Быстрый, острый, как у человека, которого застали врасплох. В его глазах мелькнул… не страх, нет, но… настороженность. Он встретился со мной взглядом, будто хотел что-то возразить, но не нашёл подходящих слов.

И всё стало ясно. Он не боялся Веру как человека. Владимир опасался того, что она может оказаться не слабой, не глупой, не наивной. А настоящей. Такой, с которой придётся считаться. Даже ему.

— Ещё чего не хватало, — фыркнул Морозов, отводя взгляд. — Чтобы я боялся эту пигалицу? Да вы что. Вот мать у нее, та да, была жуткая. Могла одним взглядом в комнате температуру опустить. Стужу навести, чтоб кости ломило. Такая, что и во сне не приснится. А эта…

Он осёкся, потому что я, не говоря ни слова, аккуратно и молча поставил сумку ему на колени.

Морозов посмотрел на неё так, будто я передал ему коробку с ядовитой змеёй. Он уставился на нее осторожно, не шевелясь, словно она могла вот-вот зашипеть.

— Надо уметь признавать ошибки, — спокойно сказал я. — Недаром в народе говорят: повинную голову и меч не сечёт.

Воевода прищурился, и произнес с раздражённой убеждённостью:

— Это говорят те, кто ведьм не знал.

Он сжал ручку сумки, но держал её, как человек, которому поручили доставить хрупкое и опасное. Как минимум ртуть. Или завёрнутое в кожу проклятье.

— Проще будет сумку эту сжечь, — добавил воевода.

Я усмехнулся, спокойно глядя на него. Он мог ворчать, но сумку держал крепко и не отбросил в сторону. А значит, уже взял на себя ответственность. Просто ещё не признал этого вслух. Но я и не торопил. Главное, что путь начался.

— Мы поступим по совести, — заключил я.

Морозов буркнул, не глядя на меня:

— Потом не жалуйтесь, что я вас не предупреждал.

— Лучше бы вы меня вчера так предупредили, — парировал я. Не сердито, но с нажимом.

Он на миг замер. Потом отвёл глаза, будто вглядывался в огонь в камине, которого там не было, и мрачно выдал:

— Не мог я этого сделать.

— Это ещё почему? — удивился я.

Морозов сгрузил сумку на пол, аккуратно, почти с облегчением, и взял со стола чашку с остывающим чаем. Сделал глоток, только после этого ответил:

— Потому как вы не спросили.

Владимир поднял на меня взгляд — прямой, спокойный.

— Вы у нас князь. Вы главный. По закону, я не должен вам перечить. Вернее могу, но только если вы рискуете жизнью. А если просто идёте в неизвестность, да к тому же с уверенностью в голосе — значит, я иду рядом. Молча.

Я посмотрел на него с неожиданным для себя уважением. Он говорил не как подчинённый и не как друг. Как тот, кто взял на себя незаметную, но тяжёлую часть службы. Держать удар, даже если его не просят.

— А вдруг бы водяной меня решил убить? — уточнил я.

Морозов поставил чашку обратно на стол. Затем усмехнулся. Криво, без веселья, но честно.

— Сначала бы ему пришлось обойти меня, — сказал он просто. — А я, княже, не самый удобный противник. Пока бы он со мной разбирался — вы бы успели отскочить. А может, и сбежать.

Сказал это и пожал плечами, будто речь шла о самой обычной вещи.

— Так, — я помассировал виски пальцами, пытаясь упорядочить мысли. — Я-то считал, что вы меня из уважения не отчитываете.

— Да как я могу вас отчитывать? — искренне удивился Морозов, вскинув брови. — Вы же по своей княжеской мудрости принимаете важные решения, которые полезны для нашей земли.

Я прищурился, ловя в его голосе хоть тень насмешки, искал подвох в словах. Но лицо у Морозова было спокойное, открытое, даже с какой-то старомодной серьёзностью. Не было к нем ни иронии, ни игры.

— Князя ведёт сила его крови, — пояснил воевода ровно, почти торжественно.

Но легче от этого не стало. Слова повисли в воздухе, как фраза из книги, смысл которой ускользает.

— И что это значит? — спросил я, не скрывая скепсиса.

Морозов посмотрел на меня с лёгким наклоном головы, как человек, уверенный в том, что говорит очевидное.

— Вам помогает провидение, — произнёс он почти нараспев, как утверждение, не требующее доказательств.

Я вздохнул и кивнул:

— Это хорошо… Потому что, если и вправду помогает — пусть не перестаёт.

Я сел в свободное кресло, устроился поудобнее и, немного помедлив, подбирая нужный тон, сказал:

— Давайте с вами договоримся. Вы мне всё же подсказывайте — про особенности общения с нашими соседями. А то, не ровен час, наломаю дров… И ведь наломаю с лучшими намерениями.

Морозов кивнул, и в его виде не было даже тени иронии:

— Как скажете.

Я перевёл взгляд на столик. На нём, рядом с посудой, лежала газета. Бумага чуть желтоватая, заголовки — крупные, со старомодной версткой. Простая, но цепляющая взгляд.

Морозов заметил, куда я смотрю, и усмехнулся уголком губ:

— Местная пресса, — пояснил он. — Утром с продуктами привезли.

Я кивнул, взял газету и развернул её аккуратно, стараясь не порвать хрупкие сгибы. Бумага была тонкая, шершавая, чуть влажная на ощупь. Будто хранилась где-то рядом с мешками картошки. А на первой странице был изображен молодой князь Северска. То есть, я.

Удивлённо приподнял бровь.

Газета называлась «Вести Северска». Толкая, всего четыре листа. Похоже, местных событий хватало ровно на то, чтобы заполнить такую скромную площадь — или же лишнего просто не печатали.

На первой полосе крупным планом была моя фотография. Я с серьезным лицом стоял на фоне здания Совета, в полупрофиль. Вид у меня был сосредоточенный, почти сосредоточенно-героический, если бы не знал, что в тот момент я просто щурился от резкого ветра, когда вышел из здания после официального признания моих притязаний на титул.

Под снимком жирной строкой красовалась подпись:

«Лесопилку, на которой периодически пропадают люди, посетил с инспекцией Великий князь Северска».

Я невольно хмыкнул. Формулировка получилась крепкая. Словно не инспекцией, а крестовым походом отметился.

Перелистнул страницу, нашёл нужную колонку. Текст был крупный, с отступами, почти без канцелярщины. Видно — писали, чтобы читали. Не анализировали, не критиковали — именно читали.

В статье с изрядным воодушевлением рассказывалось о «молодом князе», который, толком не успев вступить в должность, уже сумел лично вмешаться в сложную ситуацию и выехать на место. Репортёр с явным восторгом писал о том, как «новый князь работает на земле», как «внимательно выслушал рабочих», как «не побрезговал пройтись по территории, не отстраняясь от людей». И завершалось всё вдохновлённой строкой:

«С таким правителем княжество далеко пойдёт».

Я дочитал, сложил газету пополам и вернул на стол. Сидел с лёгкой полуулыбкой, думая о том, как странно видеть себя глазами чужого человека — пусть даже доброжелательного.

В тексте чувствовалась искренняя вера в то, что всё налаживается. Что приехал не временный чиновник, не смотрящий с печатью, а кто-то, кому не всё равно. Кто увидел — и остался. И это обязывало больше, чем любой указ.

— Выходит, сработал ваш замысел, — сказал Морозов.

— Только теперь у народа появились большие надежды, — ответил я. — На то, что княжество всенепременно воспрянет из пепла. А мне придется всеми силами стараться не подвести этих ожиданий.

Морозов пожал плечами. Движение было чуть задержанное, будто он сам до конца не решил, соглашаться ли или просто отмахнуться. Получилось небрежно, но в то же время обдуманно. Как будто и да, и нет.

Я посмотрел на него внимательнее. Он сидел спокойно, с чашкой остывающего чая в руке, с задумчивым взглядом. И в нем не было ни простого уставшего солдата, ни старого служаки, который всё видел и уже ничему не удивляется. Было в воеводе что-то еще. Куда глубже.

Отчего-то именно сейчас мне показалось: передо мной не просто воин, всю жизнь учившийся убивать упырей и воевавший с водянниками. Не только человек с крепкими руками и верным глазом.

Передо мной сидел мужчина, который всё это время… наблюдал за людьми. Смотрел, взвешивал, делал выводы. И, быть может, знал об этом крае куда больше, чем говорил.

Не только о границах, но и о боли, страхах и надежде. И, возможно, именно поэтому он до сих пор здесь.

— О чём задумались, князь? — уточнил Морозов, приподняв бровь и чуть склонив голову набок.

— Да так, — отмахнулся я, не желая разворачивать свои мысли вслух. Взял чайник, налил в чашку тёплого отвара. Потом осмотрелся и, понизив голос, спросил:

— Мурзик так и не объявился?

Морозов тут же резко обернулся, будто проверяя, не прячется ли Никифор за портьерой или, чего доброго, под табуретом. Убедившись, что поблизости никого нет, он склонился ко мне, и заговорил почти шёпотом:

— Мелкий никогда так надолго не пропадал. А тут даже печенье не тронул. Ведь специально положили такое, как он любит. С маком. У него повсюду заначки, я в курсе. И под лестницей, и за каминой, и в кладовке, где коробка с сушеными яблоками и травами. Но от свежей выпечки он никогда не отказывался.

Воевода вздохнул и покачал головой.

— Никифор ужасно переживает. Ходит по дому, ворчит под нос, подушку его трогал — смотрит, не примята ли. Вчера даже на чердак лазил. Молчит, делает вид, что всё под контролем… но я его знаю. Нервничает.

Морозов снова бросил взгляд в сторону двери, как будто надеялся, что сейчас тихонько скрипнет пол, и шерстяной воришка сам вылезет, потягиваясь всем своим гибким телом.

Но скрип не раздался. И дом по-прежнему оставался чуть тише, чем обычно.

Я допил чай, потом перевернул чашку на блюдце и встал из-за стола.

— Надо купить орехов, — сказал я, поправляя рукав. — И вернуть Мурзика в семью.

Морозов кивнул с неожиданной серьёзностью:

— Согласен.

Он говорил так, будто речь шла не о зверьке, а о потерянном бойце.

— А пока едем в Совет… — заявил он бодро, уже двигаясь к двери.

— Сначала заглянем к Вере, — напомнил я, и голос у меня был спокойный, но твёрдый.

Морозов остановился, словно наткнулся на невидимую преграду. Нахмурился. На миг в его лице мелькнуло что-то между досадой и тревогой.

— Хорошо, — буркнул он наконец, не споря, но и не скрывая, что охоты у него к этой затее немного.

Он наклонился, поднял с пола сумку и молча зашагал к выходу.

Я пошёл следом, догадываясь, что день будет интересным.