Глава 11 · Истории на ночь

Машина стояла там же, где её оставили: тёмная, с пыльными боковинами, и с чуть размытым отражением опушки в боковых зеркалах. Я на миг задержался у капота, провёл ладонью по крыше, словно проверяя, всё ли на месте, а потом, не мешкая, обогнул машину и быстро сменил обувь. Шнурки на ботинках завязал машинально, сапоги с влажной подкладкой сунул в багажник и захлопнул его с глухим, коротким звуком.

Потом открыл переднюю пассажирскую дверь, устроился на сиденье, притянул ремень, но не пристегнулся сразу. Несколько секунд просто не двигался, прислушиваясь к себе.

Казалось, что я насквозь промок, хотя одежда оставалась сухой. По крайней мере, внешне. Но кожа под воротом рубашки была холодной, волосы влажные, словно я недавно попал под морось.

Морозов подошёл позже. Заметив, что я сижу в салоне, напряжённо усмехнулся, обошёл авто и устроился за рулём. Захлопнул за собой дверь. Молча повернул ключ в замке зажигания. Двигатель завёлся не сразу, с короткой паузой. Потом заурчал ровно, и в кабине стало чуть теплее. Морозов убрал руку с ключа, не отрывая взгляда от лобового стекла, и негромко уточнил:

— Не сегодня всё? Едем домой, Николай Арсентьевич?

Я не сразу ответил. Смотрел в окно, где уже серели тени, а опушка начинала растворяться в наступающем вечере. Мир вокруг будто замер. Всё что было днём теперь отошло на второй план. Осталась только дорога домой.

Я кивнул, и машина выехала на лесную дорогу.

Мне показалось, что Морозов слишком уж внимательно следит за дорогой. То и дело он смотрел в зеркала заднего вида. Вглядывался в отражение чуть дольше, чем требовалось. Будто ждал, что за нами появится нечто… иное.

Это не сразу бросилось в глаза. Но стоило мне уловить этот едва заметный прищур, как тревога передалась и мне. Я поймал себя на том, что сам начинаю бросать короткие взгляды назад, будто там, в клубящемся тумане, за нами гонится кто-то опасный.

Морозов молчал. И лишь спустя пару километров, когда машина чуть замедлилась на повороте, он заговорил. Тихо, будто продолжая начатую ранее беседу:

— Водяные коварны.

Он не посмотрел на меня. Просто сказал это в пространство, словно делился не с собеседником, а говорил для себя.

— Многие из тех, кто знает о нечисти, недооценивают этих сущностей. Думают: сидят себе в своих речушках да канавках, что им с нас, с людей. Мол, пока ты в городском доме, с ними пересечений быть не может.

Я чуть повернул голову не перебивая. В голосе Владимира не было ни назидания, ни страха. Только сухая констатация. Как у врача, сообщающего диагноз, который нельзя опровергнуть.

— А это не так? — уточнил я, не повышая голоса.

Морозов кивнул — коротко, почти незаметно.

— Есть водянники, — сказал он, — которые подчиняются нашему Илье. Их немного, и они не враждебны. Вернее, до поры. Следят за ряской, разводят мальков, пугают пьяных рыбаков, если те забыли покон. Напоминают, как надо себя вести на берегу. И даже им, тем, что считаются «ручными», лучше не перечить.

Он помолчал, перевёл взгляд обратно на дорогу, и только после небольшой паузы добавил:

— Даже самый слабый из них способен утопить человека в стакане воды.

Я не стал переспрашивать. Не потому, что поверил сразу, без сомнений. Просто знал: Морозов преувеличивать не станет.

В зеркало я больше не смотрел. Нет, бояться я не перестал, а понял — если за нами кто-то идёт, то оглядываться уже поздно.

— Значит, Илья… он вроде нашего Митрича, только по воде? — спросил я, продолжая растирать плечи. Озябшие мышцы не спешили оттаивать, и будто внутренний холод застрял где-то под кожей.

Морозов не сразу ответил. Чуть сброчил скорость, словно дал себе время подобрать слова. Потом кивнул.

— Он сильный. Не как прочая плавающая мелочь. Может уходить далеко от воды. И на суше выглядит так, что не каждый поймёт, кто перед ним. Он гулять любит. Особенно в дождливые недели. Тогда с ним и вовсе беда. Как будто сам себе не хозяин становится.

Он замолчал, прищурился, что-то вспомнил. Затем, чуть скосив взгляд на дорогу, усмехнулся:

— Как-то раз, пару лет назад, он угнал трактор. Нашёл его у деревенского клуба, завёл, и покатил вдоль реки. День катался. Потом ещё один. К третьему начали понимать, что техника не сама по себе исчезла.

Я обернулся к нему внимательнее.

— И что, догнали?

— Насилу нашли. Еле уговорили вернуть — трактор стоял посреди реки на островке. С машиной он, вроде, поладил. Во всяком случае, трактор он не разбил, не утопил. Хотя мог бы. Хуже было с пострадавшими.

Я нахмурился.

— Пострадавшими? — насторожился я.

— Ну да, — усмехнулся Морозов. Но без удовольствия. — Пока колесил, приглядел закусочную. Там рыбаки отдыхали. Поели, выпили, сидят себе, анекдоты травят. И тут он заходит. Без предупреждения, без прелюдий. И говорит:

Морозов изобразил глухой, сиплый голос:

— «Мне нужна ваша одежда». Сказал и стоит, ждёт.

— Сильно, — хмыкнул я.

— Не то слово, — отозвался он. — Ну, мужики сначала хихикнули. Кто-то пошутил, мол на кой-она тебе, дядя? Кто-то вежливо объяснил, что одежда своя, не казённая. А Илья не из тех, кто любит, когда с ним спорят. Он и начал.

— Что начал? — осторожно уточнил я. — Забрал одежду?

Морозов покачал головой.

— Всем морды набил. Без исключения. Порвал рубахи и куртки. Потом переломал все снасти, что на заднем дворе были. Спиннинги, удочки, даже лодку разрезал. Железную. А потом еще и мотоцикл угнал у хозяина заведения.

Я выдохнул, медленно потирая висок.

— И как люди это пережили?

— С трудом. Напугались знатно. Потом, когда мы с ребятами приехали, они молча с серыми лицами сидели на веранде. Кто в занавеске, кто в простыне, кто в халате поварском. Как после наводнения.

— И что, жандармам не заявили?

Морозов покачал головой:

— Мы отговорили. Пообещали помощь: снасти заменить, лодку новую выдать, одежду справить. Местные поняли. Вроде бы.

Он замолчал. Машина неслась дальше, фары выхватывали из темноты обочину, мокрые листья и редкие указатели. А я всё смотрел в стекло, слушая, как мотор гудит и будто перекатывает в себе историю. Не про водяного и не про трактор, а про то, как хрупко бывает спокойствие. И как у природы, даже одушевлённой, всегда есть характер. И если он вышел из берегов — держись.

— Дела… — протянул я, глядя в туманную темноту за окном. Дорога стелилась ровно, будто сама уводила нас прочь от рассказов, в которых вода могла резать.

— В дождь он практически непобедим, — произнёс Морозов негромко, без лишней торжественности. — Вода к нему тянется, как кошка. Ластится. Вьётся вокруг, слушается. И если он захочет, она будет мягкой, как рука матери. Или резкой, как сталь.

Я молчал. В висках стучало чуть чаще, чем следовало. И только через пару секунд ответил:

— Не знал про такие тонкости. Если честно, я думал, это тот самый водяной, про которого написано в тетрадке старого князя. Такой… простоватый мужичок в мешковатой одежде. С котелком, которого дома тиранит сварливая жена.

Морозов скосил на меня взгляд. Лёгкая, добрая укоризна отразилась в его лице — без раздражения. Он посмотрел на меня с усталой теплотой, с какой взрослые поправляют младших, когда те путают сказки с жизнью.

— Это только одна тетрадь, — произнес он спокойно. — А их немного больше, княже.

Я прикусил губу, кивнул. И всё же не удержался:

— Вам стоило меня предупредить.

Голос прозвучал не обвиняюще. Скорее с оттенком досады на самого себя. Вышло все так, словно я в книге прочёл оглавление и решил, что понял всё содержание.

Морозов усмехнулся, едва заметно. Слегка щурясь, как человек, у которого всё было при себе: и аргументы, и терпение.

— Так вы и не спросили о нём ничего, — ответил он. — А если человек не спрашивает, значит, думает, что всё знает. Ну а я… мешать не стал. Это ведь ваше дело — княжить.

И в его тоне не было победы. Только опыт.

— Если честно… я думал, он будет… другим, — пробормотал я.

— В чешуе и ракушках? — переспросил Морозов, уголком губ намекнув на усмешку. — Как в старых сказках рисуют?

Я кивнул, чуть смутившись:

— Ага. Такой… с жабрами, пузом и сеткой на плече. А тут простой человек. Только взгляд другой. А в остальном… ну плещется в бассейне. С русалками. В общем, вполне себе миролюбивый дядька.

Морозов не сразу ответил. Но когда заговорил, голос стал суше, спокойнее и гораздо серьёзнее:

— Не заблуждайтесь, князь. Он из старшего народа. Это не просто нечисть из забавных историй, которые рассказывают на ночь подростки у костра. У таких как Илья свои законы, и свой порядок. Живут по ним, не объясняя никому своих поступков. И если бы он был не в настроении…

Воевода сделал короткую паузу будто давая время осознать правду.

— … Илья бы вас даже не подпустил к себе. Не вышел бы. Не показал своих подруг. Ни слова бы не сказал. Водяные на редкость молчаливые существа. Они даже убивают тихо, бзе единого звука.

От этих слов я замер. Даже спина выпрямилась словно сама по себе. Я медленно повернул голову к воеводе. Он же, как ни в чём не бывало, продолжал глядеть вперёд, руки уверенно держали руль. Будто делился сведением, а не предупреждением.

— И если бы вы ему там не пожали ладонь, — продолжил он, не сбавляя тона, — не скрепили по правилам договор, он бы завтра уже и не вспомнил, что вы приходили. Не счёл нужным.

Он помолчал, потом скосил на меня взгляд и, чуть хмыкнув, добавил:

— К слову, ловко вы это придумали, князь. Пристроить его на уважаемую человеками должность. Он ведь и впрямь хочет командовать людьми. И отказать вам не смог. Даже если бы хотел. Когда тебе протягивают руку — и предлагают такой заманчивый пост… тут уж не отвертишься.

Я не ответил. Только кивнул медленно, принимая сказанное как есть. За окном всё шло своим чередом: мокрая дорога, приглушённый свет, дыхание машины. А внутри оседало понимание, что сегодня всё было куда тоньше, чем я сначала подумал. И что этот самый «миролюбивый дядька» вполне мог бы превратиться в нечто совсем иное — если бы я не нашел верных слов.

Машина выехала из леса и плавно свернула в объезд города.

Я молчал немного, вслушиваясь в ровное гудение мотора, а потом обратился к Морозову:

— Думаете, он справится? На новой должности?

Воевода хмыкнул, будто давая себе время на ответ. Потом кивнул:

— Думаю, у него хватит зубов, чтобы перегрызть сеть, если надо.

Я усмехнулся краем губ. Образ был яркий. Но Морозов не остановился. Продолжил, спокойно, как человек, знающий, о чём говорит:

— И с людьми он поладит. Особенно с нашими. У нас ведь не только приказами управляют. Тут нужно… с понятием. А он не один. Русалки рядом будут. Всегда при деле, улыбаются, щебечут, как они это умеют. Людей разоружают не магией, а манерой. Парни от них хмелеют, даже не пробуя алкоголя. И если такая к кому подойдёт, да скажет тихо, почти шёпотом: «не бери мелочь, пусти её жить» — никто не ослушается. Весь улов за борт скинут.

Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, а потом добавил, чуть понизив голос:

— Тут другое дело, князь. Сложнее. На должности начальника рыбохраны уже назначен человек.

Я слегка нахмурился, но не перебил. Воевода продолжал, сдержанно, без нотаций:

— Это государева служба. По уставу кандидатуру предлагает князь. Но утверждают — Совет. Большинством голосов. А там, вы же знаете… кто за Илью проголосует?

Я молча кивнул, глядя во тьму за стеклом, где поля медленно сменялись редкими огнями далеких деревень. Там, где кончалась земля — начиналась политика. А в ней, как ни странно, всегда требовалось больше осторожности, чем даже в разговоре с водяным.

— И что за человек на должности? — нахмурился я, скользнув взглядом по потемневшей полосе дороги.

Воевода криво усмехнулся, как будто проглотил что-то неприятное, но не смертельное. Пожал плечами с таким выражением, словно не знал, с какой стороны к вопросу подступиться.

— Курносов, — сказал он наконец. — Про таких говорят — ни рыба, ни мясо.

Замолчал, как будто сам себе не верил, но потом всё же продолжил:

— Особо не отсвечивает. Оклад получает, сидит в своей конторке и, если честно, носа оттуда не высовывает. Пару раз мы виделись с ним по делам. Ни резок, ни глуп. И в этом-то вся его беда. Вроде бы не придерёшься, а с другой стороны — без пинка от стула не оторвётся. Не инициативный, не острый, не сердитый. Ему бы только бумаги подписывать да печать ставить. Без характера человек, без стержня.

— Понятно, — кивнул я. — Что-нибудь придумаю. Всё равно Илье сперва нужно через Синод пройти. Зарегистрироваться, легализоваться, на учет встать…

Я говорил спокойно, без нажима, но мысль в голове уже оформилась.

— Но вы правы, — продолжил я. — Прежде чем двигать кого-то на должность, надо узнать, кто её сейчас занимает. Что за человек, чем живет, на что надеется.

Морозов повернул ко мне голову — не резко, но внимательно.

— Хотите его подсидеть? — спросил с прищуром. В голосе не было упрёка. Скорее интерес.

Я чуть усмехнулся.

— Любому человеку надо занимать место, которое ему подходит, — заметил я негромко. — Если он тёплого кресла держится, а душа у него в другом месте, значит, и не его это должность вовсе.

Вздохнул, а потом, как бы между делом, добавил:

— Я сделаю Курносову предложение, от которого он не сможет отказаться.

Морозов хмыкнул. Без смеха, но с пониманием.

— Загадками говорите, князь, — протянул Морозов и наконец немного расслабился. В плечах ушло напряжение, голос стал мягче.

Мы ехали по трассе. Возвращение шло быстрее, чем путь туда. Или так казалось после разговора, после непростых встреч. Дорога будто сама стелилась под колёсами.

Когда въехали на территорию поместья, фонари у ворот вспыхнули и мигнули, будто приветствуя. В тот же момент через дорогу перебежала лисица. Рыжая, лёгкая, с аккуратным хвостом, будто вышедшая из старой сказки. Она мелькнула на фоне деревьев, и на мгновение мне показалось, что я уже видел её. В день, когда направлялся принимать пост в Совет. Или это и впрямь была та же самая.

Она не задержалась. Молча нырнула в лесную тень — и была такова. Как будто её работа заключалась лишь в том, чтобы напомнить: ты всё ещё здесь. Всё по-настоящему.

Я вышел из машины. Воздух был свежий, прохладный, насыщенный запахами скошенной травы и сырой от тумана земли. Я вдохнул глубже, давая себе пару секунд просто постоять.

Дверь за спиной хлопнула. Морозов по привычке цепко оглядел двор. Один из дружинников вышел навстречу, чётко подошёл и коротко отчитался:

— Всё спокойно, воевода.

— И слава богам, — кивнул Владимир.

Я поднялся по ступеням, вошел в дом. Гостиную встретила меня мягким светом и теплом. В камине трещали поленья.

На столике в углу стоял чайник. А рядом, на блюдце, — печенье. Без всякого прикрытия. Выложено веером, словно в ожидании кого-то. Не нас. Мы-то его не ели.

Я чуть улыбнулся, глядя на это всё: на чай, на печенье, на уголок, в котором всё слишком нарочито спокойно.

— Мурзика выманивает, — догадался я, глядя в сторону лестницы.

Никифор действовал тонко. И белка, рано или поздно, обязательно должна выглянуть. А заодно домовой проверит, кто ещё рядом.

Я направился в свою комнату. На середине пролёта в кармане завибрировал телефон. Вынул аппарат, взглянул на экран и усмехнулся: сестра умудрилась дозвониться там, где связи не было.

— Ну что, ты жив? — услышал я сразу, едва успев нажать на приём.

— Смотря по чьим меркам, — отозвался я усмехнувшись. — У местных тут своя система координат жизни и нежизни.

— Ты часом не натворил там ничего страшного? — спросила она с ленцой, но за словами чувствовалось беспокойство.

— С чего ты взяла? — удивился я.

— Я сегодня спросила про тебя у папеньки. А он как-то странно отмахнулся. Словно не знал, что сказать. Или не хотел.

— Страшного ничего не случилось, — ответил я, остановившись у перил. — Сегодня назначил начальника рыбохраны. Теперь он водяной.

На том конце повисла тишина, но ровно на пару секунд. Потом раздалось тихое хихиканье.

— Он толстый? Пахнет тиной и сушёной воблой?

Я усмехнулся:

— Наоборот. Высокий, крепкий. Волосы длинные… Похоже, на берегу девушки от него будут без ума.

— Даже так? — протянула она, с явным интересом. А потом, будто между делом, добавила:

— Быть может, мне стоит наведаться в твоё княжество. Надо же посмотреть, кто у тебя служит. Видела я, между прочим, дружинников, что сопровождали твою машину. Все как на подбор — красавчики. Только вот водитель…

— Водитель — воевода, — вставил я спокойно.

— Ну вот, — с лёгкой театральной тоской вздохнула она, — всё интересное вечно занято или возрастное.

Я усмехнулся, глядя в сторону окна, за которым сгущался вечер.

— Поверь, Марина, у нас тут всё интересное ещё и непредсказуемое. Это не столица. Здесь даже чай может заварить кто угодно… включая домового.

— Тогда я точно приеду, — сказала она, уже другим голосом — чуть тише, чуть серьёзнее. — Навестить. Ну и проверить, как ты там. Один среди бобров, водяных и прочей живности.

— Живности здесь с избытком, — вздохнул я, — а вот помощников не хватает. Так что если решишь приехать, не забудь взять с собой резюме. Я готов принять тебя секретарем.

— Я лучше возьму туфли и пару нарядов. Вдруг твой… водяной заглянет в гости.

Сестра вздохнула. Тихо, почти трагично. А потом вдруг рассмеялась — легко, по-своему, будто возвращая меня обратно в тот мир, где всё проще, быстрее, привычнее. Мир, который уже начинал казаться мне далеким.

— А может, ты и правда приедешь? — спросил я почти неслышно, не всерьёз, но и не совсем в шутку.

— Я не настолько провинилась, чтобы папенька выслал меня к чёрту на кулички, — отозвалась Марина с привычной лёгкостью. — К тому же, ты же скоро вернёшься. Я даже не успею толком соскучиться.

И тут во мне что-то оборвалось. Будто её слова вытянули из меня воздух. Я замер на месте, не сразу осознавая, почему так кольнуло.

Вернусь?

Это прозвучало неожиданно чуждо. Словно речь шла не обо мне, а о ком-то другом. О человеке, который всего лишь приехал — временно. Но Северск, с его сырой землёй, ночными тенями, запахами сосны и взглядами без слов, за какие-то несколько дней будто вплёлся в меня. И я даже не представлял, как я буду без этого местного колорита.

— Или ты там уже решил остаться, — продолжила Марина. В голосе мелькнула ехидная нотка, но без укола. Скорее с иронией сестры, которая всегда знает, как сказать так, чтобы задело ровно чуть-чуть. — Найдёшь там себе ведьму. Будешь с ней разводить чёрных котов и варить зелья… Творить порчи…

— Наводить, — машинально поправил я. Рассеянно, неосознанно.

И сам удивился, как легко язык выбрал верное слово. Как будто знал. Словно уже не я учился здесь — а место учило меня.

— Береги себя, Коля, — сказала она вдруг, неожиданно серьёзно. Голос стал мягким, без иронии. Словно в какой-то момент сквозь лёгкость и подколки прорвалось настоящее.

— Стараюсь, — отозвался я. — Хотя тут обо мне заботятся.

— Это домовой? — с усмешкой уточнила Марина. — Или какая-нибудь приятная девица?

— Или русалка, — хмыкнул я, бросив взгляд на угол комнаты, где колыхалась тень от огня.

Она снова рассмеялась Весело, звонко, по-своему. Так, как делала ещё в детстве, когда мы играли на чердаке, а она всегда находила способ подняться на самый верх и кидать в меня подушки. Потом зевнула — громко, без смущения.

— Всё. Иду спать. Ты тоже иди. Завтра что у тебя?

— Совет, бумаги, проек… — начал я и осёкся. Понял, что она спрашивает не ради ответа. Просто из привычки, чтобы поддержать разговор. Чтобы еще какое-то время быть рядом, хотя бы голосом.

— Забудь, — сказал я тихо. — Потом поделюсь. Когда будет что-то действительно интересное.

— Спокойной ночи, братец.

— И тебе. И спасибо.

— За что?

— За то, что звонишь. Что не забыла обо мне.

— Я тебе потом счёт выставлю, — фыркнула она.

Марина завершила вызов. А я ещё пару секунд стоял с телефоном в руке, будто всё ещё слышал её дыхание. Потом убрал аппарат в карман и направился к себе в комнату. Положил телефон на прикроватную тумбу, снял рубашку и пошёл в ванну. Привести себя в порядок, смыть напряжение прошедшего дня. Одежда на мне оказалась влажной, как будто сырость успела впитаться сквозь ткань, пока я этого не заметил. Сложил всё в корзину, с надеждой глянув в сторону двери: если Никифор решит, что это намёк — будет стирка. А если не решит, то у меня есть ещё одежда из столицы.

В комнате меня ждал лежавший на подносе рыбный пирог с хрустящей корочкой, украшенной сверху запеченым рыбным скелетом. Узнаваемый почерк. Это был Никифор. Умел же и накормить, и подколоть в одном жесте. Запил пирог чаем, а когда чашка опустела, перевернул её на блюдце и молча выставил поднос в коридор.А потом просто рухнул на кровать. Не разбирая постели, не глядя на подушки. И тело сразу приняло это решение за правильное. Сил не осталось даже на мысли.

Дом затих. Где-то внизу звякнула щеколда. Может, Никифор обходил замки, проверяя, всё ли закрыто. Или объявившийся Мурзик устроился на столе, разоряя оставленную тарелку с печеньем. Я не знал точно. Да и не нужно было. Главное, что всё шло как надо.

Я вяло прокручивал в голове события дня. Сколько всего уложилось в одни сутки. В столице, бывало, и за неделю не накапливалось столько дел. А здесь, в этой глуши, я вдруг оказался по-настоящему занят. Нужен. И последнее было странно и приятно.

Сон подкрался незаметно. Плотный, вязкий, как омут. Потянул за собой, утопил все мысли, сгладил углы. Только на границе сознания, уже почти во сне, послышался хриплый ироничный женский голос:

— Начальник рыбохраны… князь, шельмец…

И мне показалось, что я усмехнулся уже там, за гранью этой реальности и сна.