Глава 21 · Ужин

Мы возвращались домой в тишине. Никаких разговоров, ни шуток. Только шелест шин и негромкое поскрипывание снаряжения, которое никто не торопился снимать. Каждый думал о своём. И у каждого это было нечто весомое, с чем не спешат делиться.

Морозов сидел впереди, напряженно уставившись в лобовое стекло, будто вглядывался в завтрашний день. Он казался спокойным, но по тому, как мужчина держался за ручку двери, было видно: его все еще не отпустило напряжение.

Я поймал на себе взгляд Лады. Всю дорогу она сидела молча, почти неподвижно, как вдруг повернулась ко мне и просто внимательно посмотрела. Как будто пыталась понять, о чем я думаю.

Ее глаза были светлые, ясные, как у ребенка. Я спокойно выдержал ее взгляд, улыбнулся, заставив отвернуться.

Мы свернули на подъездную дорогу уже в полной темноте. Окна дома светились жёлтым, отчего на траве гуляли блики. Где-то в саду мелькнула тень — может, ветер, а может, дворовой проверял, все ли на месте.

Когда мы остановились, дружинники вышли из салона «буханки» и без команды стали в ряд. Спокойно, по-военному, в ожидании дальнейших приказов.

Воевода промолчал. И я понял, что это мой разговор.

— Вы считаете, — начал я, — что я напрасно оставил перевёртыша в живых?

Некоторые головы чуть дрогнули. Кто-то напряг плечи. Кто-то опустил глаза. Никто не торопился отвечать. Но было понятно: вопрос угодил точно в цель.

— Нет, — глухо сказала Лада и мотнула головой. Резко, будто отсекала лишние мысли. — Я как раз считаю, что каждый имеет право на жизнь. Даже… такой как он.

Слова повисли в воздухе. Не торопясь я перевёл взгляд на остальных, пытаясь понять, что у каждого на сердце. И не потому, что боялся их осуждения, а потому что они теперь часть моего решения. Хотят они того или нет.

— Никто не станет осуждать ваш выбор, княже, — произнёс Морозов. — Раз вы так решили — значит, так распорядилась судьба.

— Тот перевёртыш… — начал я, с трудом подбирая слова. — Ещё вчера был человеком. Может, испуганным, может, слабым, может, не самым достойным. Но человеком. С ним случилась беда. Он стал другим. Но это не значит, что в нём ничего не осталось хорошего.

Я замолчал, снова вспомнив взгляд человека на морде зверя.

— В нём всё ещё живёт часть того, кем он был, — продолжил я тише. — И если Всевышний позволит…

Рука сама поднялась, творя старый священный знак, который мать показывала мне ещё до того, как я умел молиться.

— Если судьба будет добра, то он сможет вернуться в человека.

— И, может… — я выдохнул. — Может, однажды он снова станет одним из жителей Северска. Как и мы все.

— Он ещё долго будет опасен, — подал голос парень, стоящий ближе к машине. Он говорил негромко, не поднимая головы, сцепив руки в замок, будто держал себя изнутри. — Но оно того стоит.

Я обернулся к нему. Свет от окна ложился косо, цепляя его плечо. Он почти сливался с тенью, но голос был ясный, уверенный, хоть и тихий.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я, не настаивая, просто желая понять, о чем речь.

Дружинник пожал плечами, чуть ссутулился, но продолжил:

— Если перевертыш придет в себя и вернётся в город, — начал он, — то за ним будут присматривать. Его не бросят. Не дадут навредить ни себе, ни другим. И если ему повезёт… если хватит воли, то он научится. Сможет держать себя… Даже если шанс совсем крохотный… его нельзя упускать.

Он выдохнул носом, но потом всё же закончил:

— Потому что… каждый из нас может оказаться в такой ситуации.

Другой дружинник дернул плечом и произнес:

— И я бы хотел… если вдруг со мной случится такая же беда… чтобы мне позволили пройти через линьку. Чтобы поддержали, а не бросили на произвол судьбы.

Он замолчал. Опустил голову, делая вид, что рассматривает землю. Но я заметил, как он сжал ладонь на рукояти ножа. Так сильно, что пальцы побелели от напряжения. Может, он уже жалел, что сказал подобное вслух, или боялся, что не поймут.

Морозов шагнул ближе и без слов положил ладонь на плечо парня.

— Мы своих не бросаем, — сказал он. — Тот перевертыш выл. Звал нас. Знал, что кто-то должен услышать. Может зверь в ней и не понимал, для чего он воет. А человек наверняка ждал. И мы пришли.

— Пришли, — кивнул я.

— Потому что в городе все наши, — заключил воевода.

— Даже ведьмы? — хитро осведомилась Лада, склонив голову набок, будто невзначай, но глаза прищурила внимательно.

Морозов, стоявший вполоборота к ней, едва заметно вздрогнул, но тут же выпрямился. Глянул на неё через плечо, как на озорного воробья, который влетел на веранду во время чаепития.

— Ну… если одну из них наш князь поселил в доме, — протянул он с подчеркнутой вежливостью, — то что уж теперь.

Он развёл руки, будто показывая, что у него нет ответа, и не будет. Пусть каждый сам делает выводы.

— Но я, — добавил он с нажимом, — всегда буду против этих бестий. Так и знайте.

Владимир сказал это без злобы. С привычной осторожностью человека, который слишком много видел, чтобы забывать, с кем имеет дело.

Я перевёл взгляд на Ладу. Та только фыркнула, но больше ничего не сказала. И правильно — огонь раздувать не стоило. День был длинный, и мы все устали.

— Если поторопимся, то, может, ещё успеем на ужин, — заметил я с лёгкой улыбкой, просто чтобы сменить тему.

— А если нет, — хмыкнул Владимир, — то ребята поделятся с нами солянкой. Или тем, что у них сегодня вместо неё.

Он повернулся ко мне.

— Мы в вас не сомневаемся, Николай Арсентьевич, — сказал он тихо. — Потому как присягали. И верим вашему чутью. Раз вы решили чего, то так тому и быть.

Я кивнул, чувствуя, как в груди что-то дрогнуло.

— Спасибо, — сказал я, обращаясь ко всем. — За то, что были рядом. За отвагу. За поддержку.

И чуть склонил голову.

— Служим князю и княжеству! — хором ответила дружина.

Я развернулся и медленно зашагал к дому. Морозов догнал меня у крыльца. Не спеша, бесшумно, как всегда. Его голос был тихий, почти неслышный — как разговор с самим собой, только произносимый вслух.

— Я в вас не сомневаюсь, княже. Но разумно ли было просить об одолжении Иволгина?

Я не сразу отозвался. Потому как сам не знал правильного ответа.

— Он мог убить парня, — заговорил я спокойно. — Но сохранил ему жизнь. А значит… значит, там, в нём, ещё что-то есть. Думается мне, что это уже само по себе дорого стоит.

Морозов коротко фыркнул.

— Или он просто воспользовался моментом. Загнал вас в долги, — заметил он.

Я кивнул не поворачиваясь:

— Значит, мне предстоит выплатить этот долг. По-другому было нельзя.

Мы оба молчали пару секунд. Ночь стала ещё тише.

Воевода не взялся спорить. Тяжело вздохнул, пожал плечами, будто сбрасывал с них лишнее, и поднялся за мной на крыльцо.

— На всё воля богов, — произнёс он, остановившись на последней ступени, глядя в сторону, словно раздумывая, стоит ли говорить дальше. — Но если леший с вас спросит больше, чем вы сможете ему дать… — Он чуть наклонил голову. — Я его убью. И возьму ваш долг на себя.

Сказал это буднично. Как говорят о дровах на зиму или орехах для Мурзика. Но именно в этой простоте и было самое серьёзное.

Я хмыкнул:

— Убить лешего? Разве такое возможно?

Он покосился на меня, и в обычно спокойном взгляде мелькнула странная тоска.

— Неспроста Иволгин сюда пришёл. Откуда-то его погнали. А это значит, что можно при желании надавать ему тумаков. И призвать к совести тоже можно, если сильно прижмёт.

— Попробуем обойтись без крайностей, — отозвался я, уже с лёгкой улыбкой, и поднялся по ступеням.

Рука легла на дверную ручку. Я толкнул створку и приоткрыл дверь, придержал её и посмотрел на воеводу:

— Прошу, господин Морозов.

Он буркнул что-то себе под нос, будто возмущён формальностью, но шагнул внутрь:

— Как бы не привыкнуть к такому обращению, — пробормотал, проходя мимо.

Мы прошли в столовую и замерли на пороге, не в силах вымолвить ни слова от удивления.

На столе лежала свежая, выглаженная белая скатерть, с тонким вышитым узором по краю. Перед свободными местами аккуратно стояли тарелки, ложки и вилки выложены по всем правилам.

Но главное находилось в центре стола. Там шли в ряд широкие, тяжелые, исходящие паром блюда. Крупная утка с золотистой карамельной корочкой соседствовала с густой похлебкой пахнущей грибами, пироги перемежались румяными курниками, а в плетёной корзине лежали горячие, будто только из печи, ватрушки.

Никифор стоял у края стола и нарезал чёрный, плотный хлеб с хрустящей коркой.

— Руки мыть и ужинать, — распорядился он строго, не глядя на нас. — Ещё бы немного, и пришлось бы без вас трапезничать.

В его голосе слышалось ворчание, под которым домовой старательно скрывал облегчение.

— Мы бы всё равно вас дождались, — спокойно возразила Вера с лёгкой, тёплой улыбкой.

Никифор нахмурился и покачал головой.

— Не надо им потакать, Вера Романовна, — сказал он с нажимом. — А то совсем от рук отобьются. И будут приходить когда вздумается. Хоть к ночи, хоть наутро.

— Они ведь по делам отлучались, — мягко, но с внутренним упрямством продолжила девушка, укладывая на стол салфетки.

— Дел у них всегда будет выше крыши, — буркнул домовой, но уже тише, нарезая хлеб с показной сосредоточенностью. — Только вот ужин невечный. Остынет и что тогда?

Он не смотрел на нас, но руки его двигались быстро, ловко, как у повара, который, несмотря на бурчание, рад видеть своих за столом.

Я переглянулся с Морозовым. Он только тихо хмыкнул и ухватил меня под локоть. Сделал он это мягко, но настойчиво, как человек, который привык, что за ним идут без вопросов. Провёл через коридор и остановился у раковины на кухне.

— Видели, как она старается казаться хорошей? — буркнул он, закатывая рукава и поворачивая кран. Вода зашумела, пар поднялся от тёплой струи, будто тоже участвовал в разговоре. — Ведьмы коварны. Их хитрость не в том, чтобы быть страшными. А в том, чтобы быть такими… милыми. Когда почувствуете, что она вас зачаровывает — делайте, как учил. Все так, будто уставились на болотный огонёк.

— Укусить щеку изнутри? Или ущипнуть себя? — уточнил я, подыгрывая ему с полусмешком.

Воевода довольно усмехнулся. Глаза прищурились, в голосе звучал сухой, проверенный годами юмор.

— Здорово, что вы всё запомнили, — сказал он. — Только щипайте, княже, себя, а не ведьму. А то… эффект может быть совсем другим.

Он не стал объяснять, каким и слава Спасителю. Не уверен, что мне понравился бы такой юмор.

Морозов принялся за дело всерьёз. Намылил руки, тщательно, с привычной основательностью, смывая въевшуюся в кожу сажу. Он тёр пальцы, выгребал грязь из-под ногтей, мыл не только кожу, но и, казалось, всё то, что налипло за день — страх, тревогу, кровь на памяти.

Я встал рядом. Взял брусок, пахнущий лавром. И тоже принялся тщательно намыливать ладони, будто хотел смыть все воспоминания о том болоте.

— Долго вы тут будете, как девицы красные, намываться? — раздался голос из коридора, и в следующее мгновение в проём заглянул Никифор, облокотившись на косяк. Лицо — укоризненное, брови подняты, руки на поясе. — Гостья не ест и ждёт вас, между прочим. А я, между нами, слышал, как у бедняжечки в животе от голода урчит.

Морозов не обернулся. Только скосил взгляд в сторону, вытер ладони полотенцем и пробурчал себе под нос:

— Продался ведьме…

— Чегось? — тут же отозвался домовой, выпрямляясь, как подстреленный. — Ты это, уточни, Владимир Васильевич, что только что сказал? Или мне послышалось?

Воевода развёл руками и флегматично пожал плечами, как будто это вообще не он говорил. Или говорил, но не про него.

Я решил вмешаться, прежде чем начнётся ненужная пикировка.

— Негоже с грязными руками за стол садиться, — объявил я с самым серьёзным видом и продемонстрировал вымытые ладони, на которых ещё блестели капли воды.

Никифор глянул, прищурился. Замер. И, не найдя к чему придраться, выдал уже не столь уверенно:

— Ну, это да… — и тут же покосился вниз. — А обувь не запачкали, часом?

— Я старался, — кивнул я, невозмутимо и показал белые кроссовки, которые обул еще в машине, по дороге домой.

Домовой несколько секунд пытался придумать что-нибудь ещё, но аргументов не осталось. Он моргнул, почесал нос и, наконец, выдохнул:

— Ну… раз так… — пробормотал, совсем смешавшись. — Давайте уже за стол садитесь, раз отмыли от себя большую часть… лесного.

И исчез в коридоре, ворча уже себе под нос, будто разговаривая с посудой.

Морозов усмехнулся, тихо, почти уважительно:

— Вот ведь… управдом в халате.

Мы вошли в столовую.

Воздух был тёплый. Здесь пахло укропом, хлебом, жареным луком и яблоками. Всё было приготовлено с заботой, с вниманием. Не на бегу. На душе сразу становилось светлее.

Я прошёл к столу и занял своё место во главе, как положено. Морозов устроился по левую руку от меня. Напротив него расположилась Соколова. Сидела спокойно, с прямой спиной и сложенными на коленях руками. Она вежливо спросила, ровным, почти светским тоном:

— Как прошла ваша деловая встреча?

Морозов даже не стал поднимать на неё глаз и беспечно отозвался:

— Пришлось убить одного из пришедших.

Слова повисли в воздухе, как капля крови на снегу. Соколова замерла. Ни звука, ни жеста, только на лице мелькнуло что-то холодное и чуждое. Глаза расширились, брови едва заметно дрогнули.

И ее рука взметнулась к лежавшему перед ней ножу. Движение было отточенное, как у человека, который не только умеет защищаться, но и привык быть настороже.

Морозов самодовольно усмехнулся. И во взгляде воеводы читалось: «Вот и проявилась ведьма. Что я говорил?»

Боковым зрением я заметил, как он, не спеша, откладывает ложку и чуть разворачивается к ней плечом. Не для атаки, но чтобы быть готовым к нападению.

Но Соколова уже остановилась. Рука зависла в воздухе, потом медленно опустилась на стол.

Она не сказала ни слова. И в этом молчании было больше силы, чем в любом оправдании.

— На нас напали звери. Одного пришлось убить, — сказал я спокойно, не повышая голоса, смотря на девушку. — Именно это и имел в виду воевода.

Девушка перевела взгляд на меня, коротко кивнула. Глаза ее снова стали обычными, как и голос:

— Владимир Васильевич решил меня напугать, — произнесла она, аккуратно возвращая столовый прибор на место. — Видимо, ему кажется забавным вести себя таким образом.

Морозов фыркнул без злости, но и без снисхождения.

— Вовсе нет. Я просто не успел договорить, — сказал он. — А вы уже за нож хватаетесь.

Он подался немного вперёд, оперся локтем на стол. — Хорошо же вас воспитали.

Соколова ответила сразу, отчётливо, не повышая тона:

— Меня научили не давать себя в обиду. И за это я благодарна своей матери.

Она поднялась из-за стола. Не спеша, спокойно, с достоинством. Девушка выпрямилась, сложила салфетку, как полагается.

— Простите. У меня пропал аппетит, — голос звучал ровно, вежливо, без надлома. — Я вас оставлю. Хорошего вечера и спокойной ночи.

С этим словами она ушла. Дверь за ней закрылась без стука. И в комнате осталась напряжённая тишина, как после слишком близкой вспышки молнии.

— А чего я такого сказал? — с непередаваемой беспечностью уточнил Морозов. — Она ведь должна быть стрессоустойчивой…

Он произнёс это с тем самым тоном, с каким сетуют на капризную погоду.

В этот момент в столовую чинно вошёл Никифор. Спина прямая, шаг неторопливый, лицо каменное. Он подошёл к столу, уверенно потянулся к блюду с уткой, поднял его обеими руками и, не говоря ни слова, развернулся и направился прочь.

— Мы ещё не взяли еду на тарелку, — напомнил я, поднимая бровь. В голосе звучала лёгкая надежда, что домовой просто что-то перепутал.

Никифор остановился у порога, обернулся и смерил меня взглядом, в котором горел праведный гнев.

— Я знаю, — отрезал он. А потом, чуть повернув голову, мстительно добавил, — Пока не научитесь себя вести — шиш вам, а не утка.

И, не торопясь, удалился с блюдом в руках. За дверью послышался лёгкий скрип то ли кухонной дверцы, то ли кладовой створки. Всё. Минус утка.

— Ну вот… — вздохнул я, откинувшись в кресле.

Морозов же, как человек, знающий цену промедлению, без лишних слов потянулся к другим блюдам, быстро и аккуратно наложил себе в тарелку всего понемногу.

Пирог. Картошка. Огурцы с укропом.

— Не теряйте времени, — посоветовал он, не глядя на меня, — пока осталось что взять.

Я доверился опыту воеводы и не стал медлить.

Потянулся за ложкой, потом за вилкой и уже через пару мгновений успел накидать в тарелку того, что сердце выбрало первым: румяной картошки с рубленой зеленью, такой, что пахло огородом, а не приправой; щедрый кусок паштета с маслом, блестящего от тепла; несколько тонких колбасок, чуть подрумяненных с одного бока; и, конечно, ватрушку и два ломтя хлеба, как раз такие, что с хрустом ломаются и тут же мягко укладываются в ладонь.

Морозов только кивнул, молча одобрил мой выбор, и мы оба принялись ужинать. Каждый с тем, что успел положить в свою тарелку.

Прошла минута, может чуть больше. И за это время остальная еда со стола исчезла. Домовой унес все.

На скатерти осталась одинокая солонка, как напоминание о том, что кто-то всё же решил проявить милость. Видимо, Никифор счёл, что соль — это не роскошь, а необходимость. Или решил, что от неё много пользы не будет. В отличие от утки.

— Приятного аппетита, — сказал Морозов, уже с полной вилкой, и чуть кивнул в мою сторону

— И вам, — ответил я и взялся за еду.

И в тот момент всё стало по-настоящему простым. Мы ели. Тепло шло от пищи, от того, что мы были вместе и дома.

А утка… утка подождёт. И с ведьмой мы помиримся.

После трапезы Морозов покинул столовую. Я встал на ноги и потянулся. Взял оставшуюся ватрушку и направился в сторону гостиной. Неожиданно запнулся на пороге, увидев сидящую в кресле у камина Соколову. Перед ней на столике стояло блюдо с ломтем пирога, пышкой, посыпанной сахарной пудрой и чашкой чая.

— Приятного аппетита, — неловко произнес я.

— Благодарю, — ответила Вера Романовна и вытерла губы салфеткой. — Мне не хотелось подниматься к себе, пока мы не решили с вами всех вопросов.

— Я должен извиниться за Владимира…

— Не должны, — оборвала меня девушка и мотнула головой. — Он в своем праве не доверять мне. За меня можете не беспокоиться. Меня сложно обидеть. Я способна за себя постоять.

— Только не с ножом, — неловко пошутил я.

— Хорошо, — ответила Вера Романовна и откашлялась. — Итак, я на испытательном сроке, надо как-то урегулировать наши деловые отношения.

Я кивнул:

— Мы можем оформить договор на испытательный срок…

— Мне будет достаточно вашего слова, — поспешно произнесла Вера, и я покосился в темный угол, где судя по шорохам, притаился Никифор, и громко произнес:

— Хорошо. Тогда при свидетеле даю слово высокорожденного, что принимаю вас на испытательный срок. С моей стороны гарантирую исключительно деловое общение и работу в рамках должностных инструкций. В которую входит…

Я принялся перечислять функции секретаря, затем чуть разбавил длинный список правами. А потом замолчал, глядя на Веру.

— Хорошо, — ответила она. — Меня устраивает.

Вера допила чай и перевернула чашку. Я же запоздало уточнил:

— А где Мурзик?

— Он так обрадовался снова оказаться дома, что весь вечер носился по комнатам, чтобы проверить все свои заначки. И утомился. Сейчас он устроился в коробочке, которую я взяла в магазине. Спит без задних лап.

— Понятно.

— Будут какие-то распоряжения, Николай Арсентьевич? — деловито уточнила девушка.

— Завтра утром назначьте мне встречу с представителями купеческого сословия Совета. Скажем… часов в девять, если получится.

— Официальную? — тут же уточнила секретарь.

Я покачал головой:

— Частную. Где-нибудь в городе. Быть может в каком-нибудь ресторане.

— Будет сделано.

— Вот и отлично, — устало произнес я и направился к лестнице. — Тогда до завтра. И доброй ночи.

— Доброй ночи, — послышалось мне вслед.

Я поднялся по ступенькам, прошел к своей комнате и толкнул дверь. Прошел к столу, сел в кресло и включил настольную лампу. Потому что сегодня мне еще предстояла кое-какая работа. Я вздохнул, вынул из верхнего ящика стола стопку бумаг, и принялся торопливо писать. Порт мог стать точкой опоры. Если правильно разыграть эту карту.

Когда я исписал пометками десяток листов, в кармане зазвонил телефон. Я оторвался от работы, взглянул на висевшие на стене часы. Половина двенадцатого. Вынул аппарат из кармана. И улыбнулся: на экране высвечивался номер сестры. Нажал на кнопку, принимая вызов:

— У аппарата?

— Не разбудила? — послышался из динамика голос сестры. И я нахмурился. Потому что на заднем фоне стояла тишина, будто Марина сидела дома.

— Покой нам только снится, — усмехнувшись, ответил я, продолжая писать. — А мне до утра нужно составить кое-какие документы.

— Тяжела работа князя, — протянула сестренка, и я усмехнулся:

— Кто, если не я? Отец, правда, решил бы, что я неисправимый романтик. А ты?

— Я скажу, что ты упрям. И что тебе нужно хотя бы иногда спать.

— Обязательно, — заверил ее я и уточнил. — А как твои дела?

— Сижу под домашним арестом, — с грустью ответила девушка. — Вчера отец пропесочил меня за этот прием. Ну, про который я рассказывала. Заявил еще одно нарушение и я поеду к тебе.

Я усмехнулся:

— Всегда рад тебя видеть.

В динамике на несколько секунд повисло молчание. А затем Марина произнесла:

— А я иногда думаю, что это не самый плохой вариант. Здесь сидеть в четырех стенах, или у тебя…

— У меня тут лес, луга и природа, — ответил я.

— И русалки с лешими. И упыри, — хихикнула девушка. — Я помню.

— Куда же без них, — подтвердил я.

— Интересное у тебя там место силы. Знаешь, как заманить.

— И это я даже не старался.

— Я прямо заинтригована, — протянула девушка. — И вот может быть возьму и приеду.

— Только предупреди заранее, — попросил я. — От города до поместья путь неблизкий.

— Хорошо, — ответила Марина, и я услышал подавленный зевок. — Ладно, Коля. Я, пожалуй, пойду спать. Да и ты старайся не задерживаться.

— Постараюсь, — пообещал я. — Доброй ночи.

— Доброй, — ответила девушка и завершила вызов, оставив меня одного.

Я ещё долго сидел в кресле, склонившись над документами. Бумага под ладонью стала тёплой от руки, чернила чуть смазались, в глазу тянуло тяжёлой усталостью.

Лишь ближе к утру, когда за окном небо начало светлеть, я, наконец, откинулся на спинку кресла, довольно глядя на пачку исписанных от руки листов.

На окраине, возле старого склада, я отметил участок, который можно было бы отдать под ремонтные нужды. Сделал расчёт на базовую инфраструктуру — понтон, краны, склады. Прикинул общую сумму, которую на практике не один раз придется увеличивать, потому что сейчас я наверняка упустил некоторые моменты.

А затем усталый, но довольный, тяжело поднялся с кресла, торопливо разделся и рухнул в кровать. И мгновенно провалился в глубокий сон.