Глава 7 · Дела насущные

— Вот и поговорили, — пробормотал я, глядя туда, где всего несколько секунд назад стояли лесовики. Сейчас там не было даже легкой вмятины в мху. Будто вся сцена мне привиделась.

Морозов натянуто улыбнулся, краешками губ, словно думал, что встреча должна была закончиться иначе. Комментировать он ничего не стал. И, если честно, я был этому благодарен. Какие еще нужны слова? Все и без них было ясно.

— Идёмте, князь. Пора восвояси, — сказал он и первым шагнул на дорожку, туда, откуда мы пришли.

Я двинулся следом по извилистой тропинке. Только теперь все ощущалось иначе. Словно лес стал гораздо тише.

Под ногами мягко хрустели утонувшие в мху сухие сучья. Иногда этот звук в тишине был громким. Так, что сердце на миг сбивалось с ритма. Я старался не думать об этом, но каждый шаг отзывался в ушах, как удар по струне.

Дважды или трижды я замечал движение между деревьями. Что-то тёмное, почти бесшумное скользило меж стволов, параллельно нашему курсу. Как будто лес не хотел нас отпускать.

Но стоило повернуть голову в поисках этого провожатого, как всё замирало. Лишь листья колыхались от ветра, которого вроде бы и не было. И я ускорил шаг, стараясь не думать и не озираться.

Лада по-прежнему была на пассажирском сиденье, будто и не двигалась с тех пор, как мы ушли в лес. Руки лежали на коленях, глаза были закрыты, лицо девушки было почти спокойным, если не считать лёгкой напряжённости в уголках губ. Казалось, она просто дремала… или делала вид, что лес ей неинтересен, ну а мы — тем более.

Едва мы с Морозовым уселись в салон, хлопнув дверцами, Лада открыла глаза. Буднично, как человек, который прекрасно знал, когда мы вернёмся.

— Принял? — спросила она спокойно.

— Нет, — отозвался Морозов, хмуро, не глядя ни на неё, ни на меня. Он провернул ключ, и двигатель заурчал. — Но сказал, что поищут.

Поищут. Хорошее слово. Лес большой, возможностей — масса. Вот только будут ли они искать? Или просто постоят, послушают, а потом скажут, что «не нашёлся»?

— А если не найдут? — спросил я, стараясь держать голос ровным.

Морозов пожал плечами. Без драматизма, почти философски. Словно отвечал не мне, а самому себе.

— Тогда будем искать похитителя при помощи дружины и синодников. Других вариантов у нас нет.

На душе стало не то чтобы легче… но хотя бы понятнее. У Морозова всё-таки существовал план «Б». И, как обычно, заключался в том, чтобы делать всё самим.

Я хотел было уточнить, как насчёт жандармов, но передумал. В машине было тихо, мотор гудел ритмично, и этот шум был даже приятен.

Но мысленно я всё же отметил: стоит обязательно наведаться в гости к начальнику жандармерии.

* * *

Машина прибыла к особняку, когда уже перевалило за полдень и солнце повисло где-то в ленивом зените, отбрасывая длинные, чуть размытые тени от крыльца на гравийную дорожку. Воздух был тёплый, насыщенный запахами выгоревшей травы, пыли и тихого, неспешащего лета.

Автомобиль мягко замер у крыльца. Мотор затих. На секунду повисла приятная тишина, нарушаемая только щёлканьем кузова, остывающего после дороги.

Лада первой выбралась из салона. Она обошла машину и без слов приоткрыла заднюю дверь.

— Спасибо, — сказал я тихо, выходя.

Мы обменялись коротким взглядом. Молча, но с пониманием. Устали все, хоть никто и не жаловался.

Я неспешно направился к крыльцу. Под ногами тихо похрустывал гравий. Поднялся по ступеням, открыл дверь и вошел в поместье.

В гостиную я вошёл привычным шагом, но сразу почувствовал, неладное. И оказался прав. У окна, заложив руки за спину, стоял Никифор. Его усы нервно подрагивали, а взгляд был такой, будто домовой вот-вот устроит допрос с пристрастием первому, кто осмелится пересечь порог с не той ноги.

— Пока вы сюда не приехали, всё было хорошо, — начал он без всяких предисловий, без приветствия, даже без характерного покашливания. Просто выдал как есть, с обидой и укором.

— Что случилось? — осторожно уточнил я, уже внутренне приготовившись к любой версии — от испорченного соленья до вторжения нежити.

— Случилось! — воскликнул он, всплеснув руками так, что у штор слегка дрогнули кисточки. — Вчерася приперлись эти ваши кандидаты проклятые. Напугали Мурзика! А сегодня он вообще на глаза не показывается!

Я открыл рот, чтобы вставить слово, но было поздно. Домовой уже вошёл в раж.

— Видимо, он всё же обиделся сильнее, чем мне подумалось, — продолжал Никифор, и в голосе его звучало нечто сродни трагедии древнегреческого масштаба. — Ещё бы!

Старик с шумом потряс кулаком в воздухе и продолжил:

— С крысой его сравнили! С крысой! Это ж в самое сердце беличье ранили!

Я чуть приподнял бровь, но не стал перебивать.

— Мурзик может и грызун, — признал Никифор, качнув головой с достоинством, — но благородной крови! И к тому же летает. Летает, понимаете?

Он пристально посмотрел на меня, будто проверяя: не смеюсь ли я, не усомнился ли в благородстве питомца.

— Пусть эти глупомордые кандидаты и не видят его крыльев, — продолжал домовой уже более зловеще, — но они должны были почувствовать трепет перед этим прекрасным существом. Он — чудо природы, а не какая-то там мышь с амбициями. Ну не совсем же они бездушные, в конце концов!

Я едва сдержал улыбку и развёл руками:

— Возможно, у них просто нюх плохо развит. Или глаза в ту сторону не смотрели. Бывает.

— Бывает! — передразнил меня Никифор. — Всё у них «бывает», а потом с веревок бельё исчезает, варенье скисает, и мелочь в карманах перестает звенеть!

Я не хотел злить домового и решил, что стоит с ним соглашаться во всем, что касается его питомца.

— Думаю, что Мурзик найдётся, — произнёс я примирительно, осторожно присаживаясь в кресло. — Он ведь умный…

— Это да, — тут же закивал Никифор, с готовностью поддерживая разговор, как будто я озвучил редкую, но бесспорную истину. — Умный, как тысяча воробьёв. И ещё с хитринкой.

— И отходчивый, — добавил я, слегка подняв бровь.

— Истину глаголите, ваше княжество, — подтвердил домовой с одобрением, даже развернулся ко мне более открыто, будто разговор вступил в конструктивное русло. — Обидчивый, но отходчивый. Хотя, если за живое зацепить…

— И когда проголодается — обязательно придёт, — закончил я с лёгкой улыбкой, надеясь, что безупречная логика не подведет.

Но Никифор прищурился, цокнул языком и покачал головой так выразительно, будто я только что предложил белке макароны вместо грецкого ореха.

— Проголодается? — переспросил он, с видом знатока. — Сразу ясно, что ничего вы не ведаете о нежной беличьей натуре.

Домовой выпрямился и с важностью продолжил:

— Он с голоду помирать будет, а просить не станет. Вот так вот. Из принципа. Ему бы крылышки свои растрепать, на подоконник с обиженным видом сесть — да так, чтобы все сразу поняли, что вы виноваты. А чтоб сам — нет, это ни-ни. Бросить кусочек — примет. Но попросить… Не по-беличьи это.

Я молча кивнул, почти с уважением. Да, похоже, дипломатическая миссия усложняется. Белка у нас не только благородной крови, но и с гордостью.

— Ну, тогда будем ждать, — вздохнул я. — И орешки положим. Не как подачку. А так, мимоходом. Пусть сам решает, готов ли простить этот несовершенный мир.

— Вот, вот! — с удовлетворением отозвался Никифор. — Так уже больше по-беличьи.

— Просить он не станет, потому что стащит молча, — послышался голос от порога. Морозов вошёл в гостиную с видом человека, который заранее знал, что застанет именно такую картину — и пришёл не мешать, а участвовать.

— Этот прощелыга натаскал себе вкусняшек и напихал в каждом углу заначек, — продолжил он, неторопливо проходя мимо и оглядываясь по сторонам с профессиональной подозрительностью. Как будто не в доме князя оказался, а на осмотре места происшествия.

— Наговариваете на малыша… — начал было Никифор с обиженной строгостью, вытянувшись, как адвокат в суде, готовый защищать честь, достоинство белки.

Но Морозов ничего не ответил — просто подошёл к креслу, молча приподнял подушку… и извлёк оттуда аккуратно припрятанный кусочек печенья, которое было слегка надгрызено мелкими зубками.

Домовой тут же перешёл в режим «спасения ситуации»:

— Это князь уронил, не иначе, — сказал он с достоинством.

Я вскинул бровь, но не вмешался. Это было уже личное.

— Ну да, — хмыкнул Морозов и, не меняя выражения лица, подошёл к окну. Плавно отодвинул занавеску, молча указал на цветочный горшок, за которым, аккуратно спрятавшись в тени, мирно покоился ломоть сухого хлеба.

Никифор застыл. Потом с видом разоблачённого, но всё ещё не сломленного защитника, сжав кулаки, выпалил:

— Это… вы его решили подставить!

Голос у него был возмущённый, даже трагически надломленный, как у старого генерала, которого несправедливо лишили ордена.

Я не выдержал и улыбнулся. Потому что, несмотря на всю драму, дом, где белка делает заначки, домовой защищает честь пушистого друга, а воевода ведёт расследование с уликами, был хорошим. И пусть в нём не всегда спокойно, зато всегда по-настоящему.

— А что, если попробовать выманить его чаем? — предложил я, стараясь, чтобы в голосе звучала доброжелательная инициатива, а не отчаянная попытка договориться с лесной стихией в беличьем обличии.

Морозов, и Никифор замерли. Затем синхронно повернули головы в мою сторону. И посмотрели на меня так, будто я только что предложил устроить шабаш в гостиной или, хуже того, отдать Мурзику документы на наследство.

— Ну в крайности-то бросаться незачем, — понизив голос, мрачно заявил Никифор. Вид у него стал тревожный, почти философски обречённый. — Если Мурзик ощутит чай на кончике языка, в доме начнётся такой переполох, что даже я буду вынужден взять отгул. А я, между прочим, в отпуске не был со времён Петра Всевеликого…

Морозов тяжело вздохнул, будто услышав предвестие бедствия, которое уже идёт по коридору, размахивая самоваром.

— Не вздумайте даже пытаться таким образом его привлечь, — строго предупредил он. — Потому сами не обрадуетесь.

С этими словами домовой развернулся и направился в сторону кухни. Спокойно, но с видом человека, который решил взять дело в свои руки.

— Поищем его там… — пробормотал он себе под нос, будто искал не белку, а подозреваемого по делу о незаконной кражe печенья в особо крупных объёмах.

— Да, поищем там… — эхом отозвался Никифор и, ворча себе под нос что-то о «чайных провокациях», «безответственном руководстве» и «хрупкой экосистеме жилища», направился в другую сторону — туда, где начиналось крыло подсобных помещений. Похоже, каждый выбрал направление по чутью, и ни один не счёл нужным делиться им со мной.

Я остался в гостиной, на секунду представив, как где-то за шкафом сидит довольный Мурзик и наблюдает за этой сценой с видом беличьего полководца, устроившего диверсию и теперь ждущего всеобщей капитуляции.

И хотел было уже направиться к лестнице на второй этаж, чтобы просмотреть все углы. Но в последнее мгновение передумал. Решение это далось мне с огромным трудом. Прямо-таки внутренне хрустнуло что-то, как старая ступенька у парадной.

Я свернул в правое крыло, прошёл в кабинет, на ощупь нашёл выключатель и щёлкнул. Свет залил комнату.

Прошёл к столу, устроился в кресле. Открыл папку со списком объектов, которые состояли на балансе княжества. Бумаги были сложены с завидной аккуратностью — вероятно я попал под влиянием Никифора и перенял его любовь к порядку. Думаю, отцу бы это понравилось.

Я задумчиво принялся перебирать страницы: мельницы, овощехранилище, пристани, порт.

— Потому что не княжеское это дело — за белками бегать, — пробормотал я.

Не то чтобы я совсем не хотел участвовать в поисках Мурзика… Просто я слишком хорошо знал, какова цена случайного шага по скрипучему полу, если под подошвой моего ботинка внезапно окажется обиженное пушистое создание с крыльями и вредным характером. Одним неосторожным движением можно было не только испортить отношения с питомцем, но и начать затяжную, полномасштабную войну с Никифором. Здесь уж никто меня потом не спасет.

Так что я выбрал экономику. Она, в отличие от белок более предсказуемая.

Можно было попробовать составить план восстановления. Аккуратно, вдумчиво, с графами, подписями, указанием ответственных лиц и ссылками на статьи бюджета, которые, разумеется, давно были потрачены на что-то куда более срочное — вроде имперского фонтана в форме геральдического медведя.

Затем — пояснительная записка. Желательно на хорошей бумаге, с оборотами вроде «в целях социально-экономической стабилизации в приграничных территориях» и «для поддержания историко-культурного баланса региона». Ну и смета, конечно, с огромной итоговой суммой.

В идеальном мире этот аккуратный пакет документов отправился бы в столицу. Там, в Императорской канцелярии, его бы внимательно прочитали, кивнули с пониманием, и почти сразу переслали бы в коллегию градостроения, ведомство, известное своей скоростью реакции и склонностью к бюрократической неторопливости.

И вот там-то, в священных залах с потрёпанными папками и вечной нехваткой чернил, документы пройдут все круги Преисподней. Их будут читать, перекладывать, одобрять, отклонять, терять, снова находить, и, в конце концов, быть может, на них поставят подпись.

Если, конечно, проект окажется жизненно важным.

Ну или, что вероятнее, мне напишут: все это, разумеется, необходимо для княжества, но в казне сейчас денег нет, зато есть уверенность, что в будущем кто-нибудь вспомнит про наш скромный уголок. И, конечно, обязательно направит финансирование, как только звёзды сложатся в нужный узор.

Или добавят приписку: поищите, князь, мецената, который сможет помочь вам материально. Может, среди лесов кто и разбогател — вот и привлечёте частный капитал в дело восстановления края.

Я вздохнул и отложил ручку. Затем выдернул из стопки документ с информации про порт.

— В работе, князь? — послышался голос от двери.

Я поднял голову. В дверном проёме стоял ухмыляющийся Морозов.

— Да, — кивнул я. — Хочу попросить у Империи денег для восстановления некоторых объектов.

Сказал я это уверенным тоном, надеясь, что воевода поверит в благоприятный исход задуманного.

— И мне нужен совет, — добавил я, откровенно.

Владимир кивнул, будто ждал именно этих слов, прошёл в кабинет и сел в кресло.

— Я хочу попробовать восстановить порт, — произнёс я, глядя на бумагу перед собой, как на карту минного поля.

Владимир усмехнулся.

— Не так это просто, мастер, — сказал он, откинувшись в кресле. — Там водяной хозяйничает. А старый князь с ним поссорился. И с тех пор — ни тебе разговоров, ни соглашений.

Он слегка пожал плечами.

— И власть не признаёт. Сидит в своих заводях, как жаба на сундуке, — и разговаривает только с теми, кого сочтёт достойными.

— То есть, ни с кем, — протянул я, устало.

— Так и есть, — подтвердил Владимир с почти уважительным к водяному выражением. — Хотя однажды он, кажется, беседовал с охранником из порта. Но тот потом месяц бормотал стихи про карпов и не ел ничего, кроме водорослей.

— Ясно, — хмыкнул я.

— И на реку никого не пускает, — добавил воевода. — Один человек хотел там рыболовецкую артель создать. По всем правилам, с уставом и табличкой. Так вот: на третий день в тех местах сеть порвало, лодку заклинило, а сам приказчик артели попал ногой в корягу так, что потом месяц хромал. А ведь на берегу стоял, между прочим.

Я вздохнул.

— То есть, если мы даже получим финансирование на восстановление объекта, где сидит обиженный водяной, толку с этого не будет?

— Все верно.

— Дела, — протянул я, разглядывая схему порта, будто она могла вдруг заговорить и подсказать, с какой стороны подступиться к обиженному духу водной стихии. — А можно ли как-то… ну, попробовать восстановить добрые отношения?

— Теоретически да, — ответил воевода.

— То есть, по-хорошему мне нужно с ним встретиться? — уточнил я. — И он меня не утопит?

— Водяной незлобивый, — заверил воевода. — Говорю же: рыбакам просто сети порвал, да приказчика наказал. Но никого не утопил. А вот пошалить любит, это да. Может, к примеру, дать вам пройти по сухому камышу, а потом обижаться, что не поздоровались, и в ответ затащить в омут.

Я хмыкнул, закрыл папку, аккуратно положил её на край стола, как будто тем самым завершал первую главу будущей дипломатической эпопеи.

— Ладно. Значит, сначала давай посмотрим порт, оценим масштаб разрушений. А потом съездим к водяному. Иначе все эти бумажки — просто красивые фантазии с печатью.

Морозов кивнул, даже как будто с уважением.

— Мудро, князь. Я подгоню машину.

— Спасибо, — сказал я и поднялся из-за стола.

На душе было спокойно. Ну, почти. Всё-таки ехать на встречу с водяным — это как идти на свидание вслепую, где в анкете указано: «любит тишину, владеет заводями, мстит тонко».