Глава 6 · Другой лес

Я поправил воротник и шагнул следом за Морозовым. В воздухе пахло свежесрезанным деревом, хвойной стружкой и легкой дымкой от недавнего костра.

— Куда ехать? — спросил я, когда мы подошли к авто.

Воевода ответил не сразу. Он молча открыл водительскую дверь, бросил взгляд через плечо. Не на меня, а в сторону леса, будто прислушивался к чему-то, невидимому для остальных.

— Он живёт недалеко отсюда, — наконец сказал мужчина. Голос прозвучал спокойно, почти обыденно. — Хотя слово «живёт»… не совсем подходит.

Я на секунду замер, облокотившись рукой о дверцу.

— И какое же слово будет уместным? — уточнил я, глядя на него поверх крыши машины.

Морозов опустил глаза на капот, провёл пальцем по пыли, как будто взвешивал ответ. Потом коротко взглянул на меня и спокойно произнёс:

— Обитает.

Он сделал едва заметную паузу, а затем добавил:

— Его обитель находится в глубине леса. Мы не сумеем найти туда пути, если Иволгин сам не пожелает нас пропустить.

От этих слов на мгновение похолодело в груди. Этот лес был другой, не тот, которым управлял Митрич. И я понимал, что нас тут могут принять без особого тепла.

— Вот оно как, — пробормотал я, усаживаясь на заднее сиденье. — Надеюсь, нам повезёт.

Воевода завел двигатель, и машина мягко тронулась с места.

— Ну, приказчик с лесопилки говорит, что Иволгин до сих пор снабжает их травами для чая, — произнёс Морозов, глядя вперёд, не отвлекаясь от дороги. — Значит, к местным работягам он лоялен. А это хороший знак.

— Мне показалось, что людей он не жалует, — отозвался я.

— С лешими не бывает просто, — сказал он и чуть сбавил скорость, когда дорога стала уже. — Они могут одного человека заблудить между тремя соснами и не выпустить, пока тот не околеет. А другого провести за мгновение через весь лес и отправить домой с полным лукошком ягод или грибов.

Он помолчал, будто прикидывая, как сказать дальше, потом продолжил:

— Причина, почему одного они щадят, а другого губят… может быть всякой. Порой им по нраву, что грибник напевает колыбельную. Порой им приглянется мальчишка, который не помял одуванчик. А кто-то просто понравится — и всё. Без причины. Старики говорят, лешие любят, когда в зелёном ходят.

— А мне дед говорил, что они не различают цветов, — хмыкнула Лада, сидевшая рядом. Она выпрямилась и поправила капюшон, словно вспомнила что-то из детства. — И уверял, что нельзя лешему в глаза смотреть, чтобы не обидеть. Иначе он разозлится… и навек твои веки прикроет.

Морозов чуть усмехнулся, не отрывая рук от руля:

— Деды много чего говорили. Но в одном они правы: если уж повстречал лешего — не шуми, не злись и не будь глупцом. Тогда, глядишь, и вернёшься обратно. А то и не с пустыми руками.

Я молча кивнул, рассеянно глядя в окно. Лес за обочиной был тёмным, густом, будто затаившимся. И казалось, он тоже нас слушает, внимательно не перебивая. Как хмурый леший.

— Всякое бывает, — продолжил Морозов. — Митрич к людям зачастую по-доброму относится. Много раз он к поместью детей выводил, которые за ягодами ходили да заплутали. Сам во двор не заглядывал, но у калитки оставлял. Тихо, без шума. И никто из малышни не был ни напуган, ни тем более ранен.

— Все знают истории про старого лешего, что смотрит за лесом, и не пускает беду туда, где живёт человек с душой, — тихо произнесла Лада.

— Иволгин другой, — сказал я.

— Он моложе, — согласился Морозов. — Злее. Острее на ответ. Хотя… детей и он, и его клан не обижают. Не до такой степени он жестокий. Понимает, где грань. Но всё равно с ним труднее. Было бы славно, если бы удалось с ним установить хоть какой-никакой мир.

Я помолчал. Потом покачал головой:

— Но не отдавать же ему земли Митрича, в самом деле.

Морозов тяжело выдохнул. Пальцы крепче сжали руль.

— Митрича тоже обижать нельзя. — В его голосе не было сомнений. — Он мягкий, но не глупый. И его доброта тоже имеет границы. И проходят они как раз по той тропе, где начинаются нынешние владения Иволгина.

Я нахмурился. А затем тихо спросил:

— И как быть?

В салоне повисла тишина. Такая, в которой иногда и рождаются настоящие решения. Если повезёт.

— Лада, посмотри, остались ли эти гостевые штуки? — велел Морозов, не отрывая взгляда от дороги. Сказал это буднично, будто речь шла не о магических дарах, а о бутербродах к чаю.

Девушка послушно потянулась к бардачку, открыла его с лёгким скрипом и начала рыться среди бумажек, сложенных салфеток и каких-то подозрительно блестящих баночек, назначение которых лучше не уточнять.

— Гостевые штуки? — переспросил я, приподняв бровь.

— Дары для лешего, — пояснил Морозов, всё так же глядя вперёд. — Каждый представитель старшего народа имеет свои слабости. За годы соседства люди выяснили, что и кому можно принести в дар, чтобы расположить к себе. Ну, или попытаться расположить.

Он пожал плечами, будто заранее отказывался от ответственности за результат.

— Потому как ни один подарок не купит лояльность нечисти. Но, скажем, лоскуток яркой ткани может усмирить недовольную кикимору. По крайней мере, она не будет пытаться сжечь дом. Первые три дня так точно.

— А яблочная пастила смягчит злое сердце ведьмы, — подала голос Лада, всё ещё не выныривая из бардачка. Судя по стуку, она уже дошла до нижнего яруса каких-то коробочек.

— Не встречал подобной пастилы, которая бы помогала против этих… — проворчал Морозов, скривившись. — Разве что если ведьма ею подавится.

Лада бросила на меня быстрый, чуть заговорщический взгляд через зеркало заднего вида — с тем самым выражением: «Вы же понимаете, да?» Похоже, что неприязнь Морозова к ведьмам была не просто черта характера, а почти официально признанный факт в их кругу. И, судя по всему, в дружине это давно знали и, может, даже одобряли. Или, по крайней мере, регулярно обсуждали на кухне за крепким чаем.

— У леших тоже есть свои тайные страсти, — заметила она с невинной интонацией. — Может быть, гостевушка сможет его слегка задобрить. Не настолько, чтобы он забыл о своих притязаниях, конечно. Но хотя бы немного…

Я кивнул с сомнением. В этой местной системе координат принципы у леших, как и у домовых, работали как-то особенно непредсказуемо. Сегодня он припугнул, завтра — спас, а послезавтра тюкнул топором, закидал ветками и сказал, что так и было.

— Нашла, — вдруг объявила Лада и вынырнула из бардачка с таинственным видом.

В руках у неё оказался аккуратный свёрток из серой крафтовой бумаги. Тот самый тип упаковки, которым обычно пользуются на деревенских ярмарках или в лавках, где тебе могут продать и мыло ручной работы, и сушеные яблоки, и кроличью лапку наудачу. В такой же бумаге мне передали подарок от Альбины Васильевны. Гостевушка была перевязана тонкой зелёной лентой. И выглядело всё это сдержанно, даже достойно. Почти дипломатично.

— Отлично, — коротко заключил Морозов.

— А что там? — полюбопытствовал я, кивнув на свёрток. — В этом, так сказать, стратегическом пакете?

— То, что лешие любят, — загадочно ответил воевода, как будто речь шла о каком-нибудь древнем артефакте.

Я собирался было уточнить, но в этот момент машина оказалась в темноте деревьев и говорить расхотелось.

Трава вдоль узкой колеи была чересчур высокой, будто никто тут не проезжал с прошлой весны. Или с прошлой эпохи. Ветви деревьев нависали над дорогой так низко, что скреблись по крыше, оставляя за собой еле слышный шорох — как если бы сам лес ворчал: «Опять эти люди с железом своим…»

Морозов свернул на едва заметную просеку. Она была настолько заросшей, что если бы не колёса, упрямо пробирающиеся сквозь траву, мы бы и сами усомнились, дорога ли это вообще. Машина нехотя качнулась, как будто ей самой не хотелось ехать дальше.

Воевода притормозил. Секунда, и двигатель затих, словно с облегчением.

— Теперь пешком, — сказал он. — Иначе машину мы тут и оставим навсегда. Как памятник человеческой глупости.

— А с ней ничего не случится? — уточнил я, припоминая его прошлые байки про транспорт, который лесовики оставляли без колес или вообще разбирали на части.

— Никто не тронет княжеский автомобиль, ежели мы оставим его, где положено, — уверенно отозвался Морозов.

Я выбрался из машины, потянулся, поправил воротник и осмотрелся. Лес стоял впереди плотной, молчаливой стеной — почти живой, сдержанный, как человек, который тебя пока терпит, но уже слегка устал от твоего присутствия. Воздух был влажным, с пряным привкусом мха, старой коры и чего-то прелого, что пряталось в глубине под опавшей листвой.

Лада осталась в машине. Она сидела в пассажирском кресле, чуть откинувшись назад, с закрытыми глазами. Как будто просто отдыхала. А может, и не хотела смотреть, куда мы собираемся шагать.

— Ей с нами идти не стоит, — загадочно сообщил Морозов, глядя на неё как-то снисходительно. Или благодарно. — Лишнее присутствие может только помешать. Особенно если леший решит, что нас слишком много.

Я ничего не сказал. Морозов между тем открыл багажник и с хозяйской основательностью извлёк оттуда пару сапог. Крепкие, из яловой кожи, местами с потёртостями, но по-своему достойные. Он поставил их передо мной, как будто вручал награду.

— Иначе испортите свои туфли, — пояснил он, без тени насмешки. — А у нас тут, сами понимаете, не прогулка по парку. Мхи, корни, грибные аномалии…

Он замолчал, словно последнее сказал всерьёз. Хотя с Морозовым так и было — не всегда можно понять, шутит ли воевода или просто излагает факт, к которому стоит относиться с должным почтением.

Пока я обувался, он порылся в багажнике ещё немного, и с победным видом извлёк потрепанную клетчатую кепку-восьмиклинку с козырьком.

— Все иволгинские в таких ходят, — сказал Владимир, протягивая головной убор. — Быть может, он оценит, что и князь пользуется полезной вещью.

Я мельком глянул на кепку, потом на Морозова, потом снова на кепку. Спорить не стал. В конце концов, это всего лишь одежда. И я наверняка не встречу никого из высшего света, кто станет меня высмеивать.

Я надел её и надвинул почти до самых бровей. Вид у меня, наверное, был… своеобразный. Но, с другой стороны, в этом лесу — это даже плюс. Тут, чем страннее ты выглядишь, тем больше шансов, что тебя сочтут «своим». Или хотя бы не слишком раздражающим.

Морозов пошёл первым. Я шагал за ним, стараясь ступать точно по его следам. Тропа была узкая, едва различимая, словно её знали только птицы и старые звери. Местами путь терялся вовсе, и мне приходилось угадывать направление по движению плеч воеводы и лёгкому шелесту веток, которые он раздвигал перед собой.

Лес вокруг постепенно менялся. Сначала едва заметно — будто просто настроение стало другим. Стволы редели, но при этом казались выше и ровнее, как колонны в старом храме. Мох под ногами стал гуще, упругий, мягкий. Каждый шаг словно напоминал прикосновение к живому, чуть настороженному существу.

В прохладном воздухе пахло елью, сырой корой и чем-то древним — как будто лес помнил всё, даже то, что и помнить не должен был.

И вдруг Морозов остановился. Поднял руку, подавая короткий, но однозначный знак: замереть.

Я послушно застыл, стараясь даже не дышать шумно. Мы стояли среди деревьев, словно в зале, где вот-вот начнётся нечто важное.

Из чащи донёсся скрип. Протяжный, с надрывом — как будто кто-то тяжёлый перешагнул через поваленный ствол.

— Он уже знает, что мы пришли, — не оборачиваясь, тихо сказал Морозов.

Я кивнул, хотя воевода меня и не видел. Через несколько секунд на тропе впереди, будто по команде, из воздуха и тени возник десяток хмурых, коротко стриженных людей в неброском, выцветшем камуфляже. Они вышли бесшумно, почти беззвучно — ни хруста ветки, ни шелеста. Просто появились. Как будто были тут всё время, просто не желали показываться.

Лесовики остановились в нескольких метрах от нас, преградив путь без слов и жестов. Смотрели внимательно, но без угрозы — скорее, как сторожевые псы. Один из них слегка покачал головой, будто намекая: «Ну-ну, пришли, значит. А кто звал?»

А через мгновение лесовики расступились, и между ними шагнул вперёд сам Иволгин.

Он, как и в прошлую нашу встречу, выглядел напряженным и готовым ко всему. Леший поправил на голове кепку, очень похожей на мою собственную.

— Что привело вас в мои земли, князь? — сухо спросил хозяин этого леса.

Морозов уважительно склонил голову.

— Здравы будьте, мастер Иволгин, — сказал он. — Мы пришли за помощью.

Я сделал шаг вперёд, стараясь говорить ровно, хотя внутри уже начинало тянуть под рёбрами. То ли от сырости леса, то ли от взгляда десятка пар глаз, что не моргая следили за каждым нашим движением.

— Один из людей пропал, — начал я. — Он работал на лесопилке неподалёку. Следы оборвались в лесу, за тем участком, где заканчиваются вырубки.

Иволгин не дал мне закончить. Слова мои он прервал быстро, как топором по сухой ветке:

— Я с людьми с этой лесопилки не ссорился, — отрезал он. — Они неплохие. Забирают деревьев в меру, не жадничают. Их природники сажают лес обратно, где вырубают. В общем, почти не вредят.

Он чуть приподнял подбородок и продолжил.

— Так что мы тут ни при чём.

Молчание повисло над тропой. Лес вокруг будто тоже замер — даже птицы не отзывались.

Я сделал вдох, сдержанный, чтобы голос не дрогнул:

— Мы пришли просить вашей помощи в поисках пропавшего, — произнёс я.

Леший пристально, не мигая, посмотрел на меня. Глаза у него были темные, глубокие, смотрящие не на тебя, а сквозь.

Я вспомнил, что говорила Лада: не смотреть в глаза лесному духу, чтобы не злить и не провоцировать хозяина леса. Но с этим лешим у нас были свои порядки. После прошлой встречи я что-то понял. Или решил. Не знаю, правильно ли. Но отводить глаза не стал.

Мы смотрели друг на друга. Лес шумел где-то за спиной, но всё звучало будто вдалеке. А я стоял на влажной тропе, в кепке с козырьком, обутый в сапоги с потертыми носами, и ощущал, как тревога медленно, но уверенно поднимается из груди в горло, застревает под ключицами.

— Лес большой, мастер-князь, — с кривой, почти лукавой усмешкой ответил Иволгин. — За всем уследить сложно.

Голос его прозвучал спокойно, но от этого становилось не легче. Он не оправдывался, не объяснялся — просто утверждал. И под этим невесомым тоном чувствовалась небрежность того, кто не считает нужным доказывать свою невиновность. Да и власть свою доказывать ему не надо. Она и так у него здесь была.

— Мы принесли вам кое-что, — вмешался Морозов, шагнув вперёд. Воевода вытянул руку, протягивая лешему свёрток, обёрнутый в серую крафтовую бумагу, перевязанный зелёной лентой. Её концы развевались на ветру.

Глаза Иволгина на миг блеснули тем особым интересом, каким ребёнок смотрит на пряник, которого вроде бы не ждал. Он чуть подался вперёд, будто в первый раз за всю встречу действительно заинтересовался происходящим. Легкий наклон головы, напряжение в плечах — и даже лесовики, стоявшие за его спиной, как по команде вытянули шеи, стараясь разглядеть, что именно передаёт их старшему человек в форме.

Иволгин закусил губу — быстро, мимолётно, будто сам себя одёрнул. Потом сунул пальцы под петли ремня, крепко, до белых костяшек, сжал кулаки. Будто связал себя этим жестом, чтобы не сорваться, не сделать чего-то опрометчивого. Перевёл вес с пятки на носки, как человек, которому неуютно на месте. Дернул головой, словно пытался стряхнуть соблазн, что уже потянулся к подарку.

Напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Казалось, что даже лес замер, затаил дыхание, следя за тем, что решит его хозяин. Что бы там ни было в бумаге — оно цепляло. Оно было выбрано верно. Даже слишком.

Но Иволгин не притронулся к свёртку.

— Эти лесорубы… неплохие люди, — протянул он наконец. Голос его стал чуть тише, мягче. — Даже в какой-то мере… забавные.

Леший чуть откинулся назад, будто дистанцируясь от подношения, и быстро добавил:

— Мы подумаем, как поступить. И, может быть… поможем.

Резко, почти отрывисто он развернулся, не дожидаясь ни ответа, ни реакции. Его шаги были широкими, решительными. И в следующую секунду лесовики, словно по команде, двинулись за ним. Не шумно, не торопясь, но исчезая из поля зрения с такой скоростью, будто их втянула сама чаща.

Всё стихло. Только ветка над тропой чуть покачивалась, словно маятник.

Иволгин, леший, который злой)