Глава 2 · Шаг за шагом

Туман уже почти рассеялся, и луг выглядел так, будто ничего особенного здесь никогда и не происходило. Лишь трава была примята и воздух ещё хранил странный, свежий запах, как после грозы.

Я вдохнул глубоко, чувствуя, как возвращается тепло, как солнце, наконец, добралось до нас, пробираясь сквозь влажный прохладный воздух. Где-то вдали запел жаворонок, и весь этот мир снова стал обыкновенным, земным.

— Ну что, князь, едем домой? — уточнил Морозов, — Или хотите ещё посидеть, вдруг танцоры вернутся на бис?

— Достаточно, — сказал я, открывая пассажирскую дверь. — Спектакль был весьма убедительный.

Воевода занял место за рулем и завел двигатель. Машина мягко тронулась. Вскоре, утренний луг остался далеко позади. Дорога запетляла между полей, залитых солнцем. Трава колыхалась под ветром, и от бликов на лобовом стекле я невольно прищурил глаза. В салоне стоял запах чая и трав, которым, казалось, пропиталось всё вокруг.

Некоторое время между нами царило молчание. Которое по традиции нарушил воевода:

— О чём задумались? — не отводя взгляда от дороги, уточнил он.

— О «Бастионе», — ответил я. — Прием заявок скоро закончится, и если они не больше не предпримут никаких шагов, то зачем было начинать эту возню?

Воевода повернулся ко мне и открыл было рот, чтобы что-то сказать, но в это время в кармане моего пиджака зазвонил телефон. Я вынул аппарат, взглянул на экран, на котором высвечивался номер Климова. В груди кольнуло чувство чего-то нехорошего. И я нажал на кнопку, принимая вызов:

— У аппарата.

— Доброе утро, мастер Медведев, — послышался в динамике голос главы мастеровых.

— Я уже начинаю сомневаться, что оно доброе, — хмуро произнес я и уточнил. — Что-то случилось?

— В канцелярии начали регистрировать заявки на «приземление» от артелей. Из списка, которые вы привозили, — сказал мастеровой.

— А вот и ответный ход, — пробормотал я. — Какой максимальный период для рассмотрения заявок?

— Две недели.

— Вот и отлично, — довольно заключил я. — Значит, эти самые две недели все эти заявки должны пролежать в канцелярии. Дальше у «Бастиона» будет три дня на подачу жалобы, а потом суд. Но до суда, думаю, дело не дойдет. Потому что к тому времени срок приема уже закончится.

— Хорошо, Николай Арсентьевич, — весело ответил мастеровой.

— Если это все…

— Все, мастер-князь, — заверил меня Климов и добавил. — Пока все.

— Если будет что-то еще — держите меня в курсе, — попросил я.

— Обязательно, — ответил собеседник, и я завершил вызов. Убрал телефон в карман пиджака, откинулся на спинку сиденья и задумчиво посмотрел в окно.

— Что-то случилось? — уточнил Морозов.

— «Бастион» зашевелился, — ответил я.

— Долго они, — фыркнул воевода, и я кивнул:

— Они сильно затянули время регистрации, и теперь, скорее всего, не успеют на участие в конкурсе. Либо начальство не согласовало действия с юристами, либо это тоже часть их плана.

Морозов только пожал плечами. Телефон в кармане снова зазвонил.

— Ни минуты покоя, — пробормотал я, вынимая аппарат. Взглянул на экран и не смог удержаться от улыбки. На дисплее высвечивался номер Соколовой.

— Слушаю вас, Вера Романовна

— Николай Арсентьевич, к вам приходили лесники из угодий мастера Дубова, — начала секретарь. — Лесничий просит вас о встрече.

— Хорошо, — растерянно ответил я. — Они не сказали, зачем хозяин меня искал?

— Сейчас…

Девушка замялась, и я услышал, как она торопливо листает страницы ежедневника.

— А, вот. Мастер Дубов велел передать дословно. Он сказал, что сделал то, о чем вы просили. В лесу отыскался какой-то зверь, на которого вы охотились.

— Отлично, — довольно протянул я. — Спасибо за информацию, Вера Романовна.

Я завершил вызов и повернулся к Морозову:

— Хорошие новости. Митрич сделал все, что я просил. Скоро в леса можно будет вызывать представителей лесной и экологической службы. Если все пойдет по плану, «Бастион» скоро уедет домой. И больше никогда не будет мозолить нам глаза.

Я замолчал, глядя в окно на проплывающие мимо деревья, а потом добавил уже тише:

— Хотя на их место придут другие.

— Как придут, так и уйдут, — философски ответил Морозов.

Мы оба улыбнулись, и тишина в салоне снова стала мягкой. За окнами мелькал лес, солнце золотило верхушки сосен, и казалось, что утро, наконец, стало по-настоящему живым.

Впереди за поворотом, уже маячила дорога к поместью. Я почувствовал, как скопившееся внутри напряжение постепенно отпускает. Может, потому, что день начался с холода и закончится теплом. А может быть из-за хороших новостей. Или потому что Северск снова показал себя таким, каким он есть: странным, живым, упрямым.

У въезда на территорию поместья машина замедлила ход. Сквозь просвет между липами виднелась крыша дома, над трубой поднимался дымок. Похоже, Никифор каким-то образом почуял наше скорое возвращение и разжег камин. Всё вокруг дышало покоем, как будто мир за воротами оставался в своей сутолоке, а здесь время шло медленнее.

Морозов остановил машину у крыльца, заглушил двигатель.

— Ну вот, вернулись, — сказал он, глядя на дом.

Я только усмехнулся, открыл дверь и вышел из машины. На крыльце нас уже ждал Аргумент. Заметив нас, пес настороженно вскинул уши, завилял хвостом, будто проверяя, не привезли за собой неприятности. И лишь убедившись, что все в порядке, подбежал к нам. Я потрепал его по загривку, поднялся по ступеням крыльца и вошел в гостиную.

В камине уже разгорался огонь. На подоконнике дремал Мурзик, но заметив нас, он поднял голову и лениво прищурил один глаз. А затем быстро перевел взгляд на столик у камина, на котором уже стоял накрытый крышкой поднос.

— И чай к нашему возвращению уже готов, — довольно отметил Морозов, подходя к камину. Я направился следом. Снял пиджак, повесил его на спинку кресла и на секунду прислонился к стене, чувствуя, как в теле, наконец, оседает усталость.

— Присаживайтесь, мастер Медведев, — произнес Морозов. Воевода уже снял крышку с подноса и разливал по чашкам настоявшийся отвар. — Дело сделано, можно и передохнуть.

— Покой нам только снится, — ответил я, усаживаясь в свободное кресло.

— Ну, Митрич может немного и подождать, — философски ответил воевода, передавая мне чашку.

Я с благодарностью взял ее, откинулся на спинку кресла, сделал глоток, глядя, как в камине горит огонь. Пламя в очаге трещало ровно, будто отмеряло минуты покоя, которых всегда не хватало. Я согрел ладони о фарфор, чувствуя, как пар от настоя обволакивает лицо мягким теплом. Напиток был, как всегда: пряным, с еле уловимыми нотами зверобоя и медовой мяты.

Мурзик, как всегда, появился без лишнего шума, словно вырастая из воздуха. Осторожно запрыгнул на спинку моего кресла. Он сделал с тем изяществом, какое бывает только у существ, уверенных в своей безнаказанности. Несколько секунд он сидел там, словно размышляя, стоит ли спускаться ближе, а потом лениво, будто нехотя, перебрался на моё плечо.

Глубоко вздохнул, с тем самым надрывом, каким вздыхают старые актёры перед важной сценой. Уткнулся носом мне в шею, замурчал тихо, почти по-кошачьи, и снова выдохнул. Я почувствовал щекотку от его тёплого дыхания и невольно усмехнулся.

— Ну вот, опять работаешь жилеткой, — пробормотал я и протянул руку к тарелке с печеньем. Отломил кусочек, поднёс ближе к его мордочке.

Мурзик издал возмущённый звонкий, обиженный писк. Лапками упёрся мне в ворот, демонстративно отвернулся. Всё его поведение вопило: «Я вовсе не собирался попрошайничать!»

Но стоило мне отставить руку, как он украдкой скосил взгляд на угощение. Печенье его больше не интересовало, потому что взгляд переместился на мою чашку. Там ещё поднимался пар, и на мгновение мне показалось, что в беличьих глазах отражается не просто любопытство, а почти философская жажда заварки и сахара.

Он посмотрел на меня прямо не мигая. Маленькие лапки замерли, хвост опустился вниз, как знамя перед решающей атакой.

— Даже не думай, — предупредил я. — Это чай.

В ответ Мурзик продолжал смотреть, не отводя взгляда. Прямо в глаза. Так упорно и осмысленно, будто собирался не пить мой чай, а убедить меня в необходимости этого.

— Нет. Только печенье, — тихо сказал я, стараясь быть твёрдо, но в голосе всё равно прозвучала нотка извинения.

Мурзик коротко и сердито фыркнул, так как умеют только те, кто считает себя обиженным без вины. Его пушистый хвост дрогнул и тут же принял воинственное положение. Бельчонок спрыгнул с моего плеча на пол, приземлившись с грацией, которой позавидовал бы любой акробат.

Он демонстративно потряс хвостом: мол, «запомню, неблагодарный человек», и уже направился прочь, но посередине комнаты остановился, как будто что-то вспомнил. Резко развернулся и вновь подошёл ко мне, решительно, словно возвращался за честно заработанным.

Ловким прыжком взобрался на мои колени, уселся, скрестив лапки, и вытянул одну вперёд, требовательно. Взгляд у него был пронзительный, решительный и бесстыдно уверенный в победе.

— Упрямец, — пробормотал я, но всё же отломил кусочек печенья и вложил в крохотную ладонь.

Мурзик удовлетворённо пискнул, крепко зажал добычу, будто опасался, что я передумаю, и, не теряя достоинства, спрыгнул обратно на пол. Потом важно, почти торжественно направился к окну, забрался на подоконник и устроился там, как король, вернувший себе трон.

Он откусил крошку, жуя неторопливо, с видом существа, которому снова удалось восстановить справедливость. Луч утреннего света лег на его рыжую шерсть, и мне показалось, что в этот момент Мурзик был доволен не только печеньем, но и самим миром.

— Всё-таки бывают дни, когда кажется, будто всё встает на свои места, — тихо сказал я и поспешно добавил. — Ну, или вроде бы начинает вставать на свои места.

Морозов усмехнулся, не отрывая взгляда от огня:

— Осторожнее с такими мыслями, князь. Обычно после этой фразы мир вспоминает, что вы ему кое-что должны.

Некоторое время мы молчали. Огонь отражался в его глазах — глубоких, внимательных, будто видящих сквозь привычный мир. Он выглядел усталым, но по-своему довольным.

Мы, не спеша, допили чай, а затем я вздохнул и встал с кресла.

— Пора, — произнес я и направился к выходу. Уже у двери снял с вешалки куртку из грубой ткани. Обул высокие ботинки и вышел из дома.

Я спустился по ступеням и направился к калитке. Откуда-то из-за угла здания выбежал Аргумент и не торопясь потрусил за мной. Я только усмехнулся, открыл створку и шагнул на тропу.

— Понравилось гулять со мной по лесу? — не оборачиваясь, уточнил я, обращаясь к псу. Ответом мне был короткий лай.

Деревья встретили нас тишиной. Воздух пах хвойной смолой и прелыми листьями. Лес за оградой был тих, но этот покой чувствовался натянутым. Тропа вела между старых елей. Где-то слева глухо ухнул филин, и Аргумент насторожил уши, но не зарычал.

Лес жил неспешно. Лучи солнца просачивались сквозь густые ветви и дробились на тонкие золотые полосы. Я шёл, не спеша, стараясь не думать о делах. Вдыхал свежий воздух и смотрел по сторонам.

Аргумент время от времени останавливался, поднимал морду, втягивая воздух, потом снова шёл рядом, не издавая ни звука. Лишь хвост его мерно двигался из стороны в сторону.

Когда мы дошли до старого каменного мостика через ручей, я остановился. Прозрачная, холодная вода отражала верхушки деревьев и моё собственное лицо, чуть расплывшееся в течение.

Я на мгновение прикрыл глаза, вслушиваясь в ровный шум ручья. А затем, шагнул на мост. Быстро пересек его и остановился, оглядываясь по сторонам. Обычно, лесовики Митрича встречали меня почти у опушки. А тут мне пришлось прогуляться.

Из-за деревьев донёсся треск ветки. Словно кто-то деликатный намеренно пытался предупредить, что подходит. Аргумент вдруг поднял морду, насторожился, потом коротко гавкнул и посмотрел на меня так, будто хотел убедиться, что я тоже всё услышал. Я лишь кивнул, шагнул вперёд и вслушался. Лес затаился. Даже птицы умолкли в напряженном ожидании. Потом между елей, возникла знакомая фигура. А через мгновение на тропинке показался Митрич. В руке, леший держал свою неизменную трубку.

— Здравы будьте, князь, — поприветствовал он меня, выпуская к небу струю дыма.

— И вам того же, — ответил я. — Я поговорил с Иволгиным.

Старик просто кивнул, давая понять, что уже все знает:

— Спасибо, Николай Арсентьевич, — произнес он. — Вы уберегли нас всех от непоправимой ошибки.

Я только пожал плечами, словно говоря: работа у меня такая.

— Идемте, — произнес он и двинулся вдоль тропы, жестом приглашая следовать за ним.

— Обычно ваши подопечные встречают меня раньше, — начал я, поравнявшись с лешим.

— Вам нужно было прогуляться, чтобы привести голову в порядок, — ответил тот. — В последнее время вы много работаете, Николай Арсентьевич. Вам нужно было отдохнуть. А что может быть лучше, чем прогулка утром по лесу? Тихо, спокойно, воздух свежий, птички поют…

— Ваша правда, — решил не спорить я.

Митрич только усмехнулся, но не стал продолжать разговор. Я же не настаивал. И некоторое время мы шли молча, пока впереди не появилась небольшая поляна.

— Здесь, — тихо произнес Митрич и указал в траву. — Видите?

Я присмотрелся. И быстро заметил, что среди мха виднелись следы. Чёткие, глубокие, будто кто-то прошёл здесь совсем недавно. Следы были крупные, округлые, и в каждом отпечатке блестела вода.

— Что за зверь? — уточнил я с тайным восторгом.

Вместо ответа Митрич указал рукой на деревья. И я проследил за его жестом.

На противоположной стороне поляны стоял, пощипывая мох, большой олень. Его силуэт был мягко очерчен светом, будто был соткан из утреннего сияния. Вокруг него воздух чуть дрожал, как над камнями у костра, и в этом свете мох под копытами сверкал сотнями маленьких искр.

Массивные рога зверя были похожи на сплетённые ветви древнего дуба, и казалось, что они сияют изнутри.

— Вот он… — прошептал старик. — Северный серебристый олень. Зверь, которого предки почитали за лесного хранителя.

Я стоял рядом, не в силах вымолвить ни слова. Даже дыхание казалось лишним. Вся тишина леса будто замерла, вслушиваясь в этот миг. Он повернул голову, и наши взгляды встретились.

Глаза зверя были глубокими, янтарными. В них не было ни страха, ни любопытства. Только мудрость. И усталость.

— Он видит вас, князь, — негромко сказал Митрич.

— Думаете, это знак? — спросил я вполголоса.

Леший не ответил. Олень сделал один шаг. На миг мне показалось, что вокруг него чуть дрогнул воздух, будто весь лес, от самой земли до верхушек сосен, вдохнул вместе с ним. Потом зверь медленно повернулся, шагнул в сторону густой чащи и почти беззвучно растворился в утреннем свете.

Мы замолчали. Ветер прошёл по верхушкам сосен, донёс лёгкий запах сырой земли и хвои, а затем вдруг резко стих, и откуда-то из глубины леса прозвучал низкий протяжный звук, будто кто-то провёл ладонью по струнам огромной арфы. Потом снова наступила звенящая тишина. Аргумент что-то учуял и коротко зарычал, но я погладил его по шее, и он быстро успокоился.

— Надеюсь, этот экземпляр подойдет для ваших ученых, — довольно произнес Митрич, и я кивнул:

— Я тоже. Спасибо за то, что решили мне помочь.

— Одно дело делаем, — ответил леший и направился прочь с поляны. Я последовал за ним. А через несколько минут, мы уже стояли на опушке леса, где за деревьями виднелось поместье.

— До встречи, Николай Арсентьевич, — попрощался Митрич, и не дожидаясь ответа, шагнул с тропы, растворившись между деревьями. Я стоял, чувствуя под ногами влажную землю и тёплое дыхание Аргумента, который застыл рядом со мной. Потом выдохнул и сказал вслух, будто самому себе:

— Кажется, ещё один узел развязался. Дело за малым.

Аргумент тихо тявкнул, словно соглашаясь. Мы направились к дому, и с каждым шагом воздух становился теплее, мягче. За спиной шуршала листва, словно кто-то там, в глубине, наблюдал, как мы уходим.