Глава 16 · Возвращение домой

Почта Империи располагалась в старом каменном здании на углу центральной площади. И судя по фасаду, строение помнило, как ещё в прошлом веке сюда приезжали ямщики и конные гонцы.

Это было величественное и немного суровое строение, которое являлось воплощением имперского порядка. Пусть камень фасада местами потемнел от дождей и времени, кое-где по швам пробилась тонкая полоска мха.

Над массивной дверью с железными заклёпками висел герб Империи, сделанный из чёрного чугуна. Когда ветер дул с реки, откуда-то из-под щита доносился глухой, чуть звенящий звук. Под орлом висел старый, когда-то лакированный почтовый рожок, а сбоку от входа была закреплена мраморная доска с датой постройки. Слева от дверей стояли два чугунных ящика для писем: один был подписан «Для внутренних отправлений», другой — «Для столичных и дипломатических». Краска на ящиках давно облупилась, и под ней виднелся тусклый металл, от которого веяло холодом.

— А это здание строили еще до императора Павла, — пробормотал я, рассматривая дом.

— Одно из первых заложенных в городе, — гордо сообщил Морозов. — Чтобы поддерживать связь с княжеством.

Я только кивнул, поднялся по ступеням крыльца и потянул на себя тяжелую створку.

Главный зал был просторным, с высоким сводчатым потолком, расписанным потускневшими орнаментами в виде лавровых ветвей и почтовых голубей. В центре висела на цепях массивная бронзовая люстра, когда-то сверкавшая, а теперь покрытая патиной. Свет падал неровно, и тени от решёток ложились на пол похожими на страницы раскрытой книги полосами.

Пол был каменный, с вкраплениями белого мрамора, и каждый шаг отдавался под высоким потолком гулким эхом.

Слева от входа, за деревянной решёткой, украшенной резьбой и гербовыми виньетками, шли столы, за которыми находились рабочие места почтовых служащих. А справа расположились кабинки с таксофонами.

На стенах висели пожелтевшие афиши: «Письма по Империи — за три дня!», «Гарантия доставки. Проверено временем!». И при виде их я с трудом сдержал улыбку.

За стойкой регистрации сидел усталый человек лет пятидесяти, в синем мундире работника почты. Рядом с ним стоял неприметный паренек в серой приютской робе, который увлеченно рассматривал стенды с газетами, но я заметил, что он то и дело оборачивается, цепко осматривая зал. Словно проверяя, не пришел ли кто.

Заметив нас, почтмейстер вышел из-за стойки и склонил голову в приветствии:

— Добрый день, мастера, — начал он. — Какая неожиданная честь… Чем могу быть полезен?

— Из столицы к нам должен был прибыть ревизор, — сказал я. — Не заходил ли он к вам сегодня?

Почтмейстер покачал головой.

— Никого не было. Из последнего — только дорожный курьер из Белоозёрья. Но он отбыл ещё утром.

Паренек за его спиной вдруг лукаво улыбнулся и кивнул, будто подтверждая слова почтмейстера. Я же почувствовал, как внутри растёт то знакомое ощущение тревожного ожидания, когда всё складывается слишком логично, но всё же неправильно.

— Спасибо, — произнес я, и почтмейстер кивнул:

— Могу еще быть чем-то полезен? — уточнил он.

— Нет, — ответил я, и старик вернулся за стойку.

Морозов стоял чуть позади, задумчиво осматривая зал. В углу хлопали двери сортировочной. Несколько работников в выцветших мундирах, аккуратно перекладывали посылки, не обращая на нас никакого внимания.

— Значит, сюда он так и не добрался, — довольным тоном произнёс Морозов.

Я кивнул, и воевода улыбнулся:

— Видит Всевышний, мы сделали все, что могли, чтобы обезопасить этого дурака от проблем, — произнес он. — Пора и честь знать. А то обед мы пропустили, а если и к ужину опоздаем, Никифор весь вечер ворчать будет.

— А ревизор? — с сомнением уточнил я. — Если он действительно ушёл один, стоит ли выслать людей на поиски? Или направился в лес напрямую.

Воевода хмуро посмотрел в окно:

— Солнце повернуло на закат, Николай Арсентьевич, — сказал Морозов. — И если этот столичный гость не совсем выжил из ума, он не подойдет к лесу даже на километр.

— Не извольте беспокоиться, мастер-князь, — послышался за спиной звонкий мальчишеский голос.

Я обернулся. В нескольких шагах от меня стоял тот самый приютский парнишка, который рассматривал газеты.

— Мастер Зубов разослал ориентировки патрулям и нас попросил за гостем приглядеть, — произнес парень, заметив, что я обратил на него внимание. — Так что из города столичного никто не выпустит. Даже если он очень того захочет. Посмотрит Северск, да спать пойдет.

— Вот как? — удивился я. — Ну, спасибо.

Воевода же достал из кармана мелкую купюру и протянул ее мальчишке:

— Вот, за труды.

— Да не стоит, — начал было паренек, но я заметил, каким взглядом тот смотрит на деньгу.

— Бери-бери, раз дают, — улыбнулся воевода.

— Спасибо, дядь, — поблагодарил мальчишка и быстро схватил купюру, незаметно пряча ее в карман. А затем показал мне знак, что все будет хорошо. Воевода же повернулся ко мне и произнес:

— Ну вот, можно ехать домой. Раз Зубов сказал, что с этим пришлым ничего не случится, значит, так оно и будет.

Я только кивнул. Мы попрощались с почтмейстером и вышли из здания. Вечер опускался на город мягко, почти незаметно. Небо окрасилось в глубокие тона — от перламутрового серебра до густого вишнёвого у горизонта. Ветер приносил прохладу с реки.

— Все равно переживаю я за этого ревизора, — пробормотал я, спускаясь по ступеням крыльца.

Воевода усмехнулся с иронией, что приходит только к людям, которые достаточно повидали в жизни.

— Ему полезно. Будет наука дураку: как приезжать инкогнито и устраивать самодеятельность в чужом краю. Пусть сам убедится, что Северск не место для самовольных прогулок.

Я усмехнулся в ответ:

— Хорошо сказано. Теперь одно мы знаем наверняка: ревизор хоть и себе на уме, но не связан с «Бастионом».

Воевода повернулся ко мне и с интересом уточнил:

— С чего вы взяли?

— Если бы это было так, ревизор бы встретился с представителями мануфактурщиков, — пояснил я. — Он никому не сообщал о своем визите, а значит, мог бы действовать, не скрываясь. И скорее всего, за завтраком его бы заметили не одного, а в компании кого-нибудь из «Бастионовцев».

— Логично, — согласился Морозов, подошел к машине, открыл дверь, сел за руль. Я обернулся, бросил последний взгляд на почтовое здание, в окнах которого отражались косые лучи солнцв, словно последний отблеск дня цеплялся за стекло, не желая уступать ночи. А затем сел в салон. Воевода завел двигатель, и авто выехало на дорогу.

Я устроился поудобнее, положив локоть на подлокотник, и позволил себе на мгновение просто смотреть на город. Как Северск медленно укрывается вечером, будто натягивает на плечи тёмный шерстяной плед. Один за другим вспыхивали уличные фонари, отражаясь в мокром булыжнике мостовой. В окнах зданий мелькали загорающиеся лампы. Редкие прохожие торопились домой, на углу, у лавки торговка запирала дверь, а неподалеку двое мальчишек, гоняли мяч по брусчатке. Всё казалось тихим, размеренным и спокойным. Неторопливым. И я внезапно поймал себя на мысли, что даже как-то начал привыкать к этой неторопливости.

— Привыкнете и потом столичные скорости начнут раздражать, — словно прочитав мои мысли, заметил воевода, не отрывая взгляда от дороги.

— Уже начинают, — признался я с тихой усмешкой.

Он хмыкнул, будто именно такого ответа и ждал.

Улицы тянулись одна за другой: лавки с опущенными ставнями, мастерские, двери которых были еще открыты, тихие дворики с высохшими на солнце верёвками для белья, редкие распахнутые окна, где мелькали подсвеченные лица.

Мы выехали на окраину, и город остался позади. Дорога освещалась только фарами. По краям темнели кусты, легкий туман стелился над землёй, словно поднимаясь от самой почвы. Где-то в лесу ухнула сова и этот звук отозвался в тишине сухим, тягучим эхом.

Я смотрел на темнеющие силуэты деревьев и вдруг подумал о ревизоре. Приезжий, чужой человек, который, возможно, в этот самый момент один бродит по улицам Северска, ломая голову над тем, что делать дальше.

— Владимир Васильевич, — тихо начал я. — А вдруг он всё-таки рискнёт уйти в сторону леса?

Морозов не сразу ответил. Лишь слегка сжал руль.

— Может, — признал он. — Городские иногда до странности уверены в том, что лес — это что-то вроде прогулки по парку. Но Зубов сказал, что патрули предупреждены. А у начальника жандармов нюх на неприятности лучше, чем у любого сторожевого пса.

Я усмехнулся:

— Вы слишком его нахваливаете.

— Да ни капли, — фыркнул Морозов. — У Зубова есть свои люди на каждом углу. Порой я сам удивляюсь, как он этим управляет. Вы же видели того парнишку на Почте, который ревизора выслеживал?

Я кивнул, и воевода продолжил:

— Это было идеей Зубова. Он сам, лично отбирал в приютах подростков из неблагонадежных. Знаете, которые в столице или крупных городах сразу после выпуска пополняют ряды уличных банд, и проводил с ними работу по перевоспитанию.

— И получилось? — с сомнением уточнил я.

— Само собой, — подтвердил Морозов. — Все из будущих уголовников стали самыми патриотическими подданными Северска. Таким образом, Зубов сократил уличную преступность в несколько раз. А перевоспитанники еще и молодежь начали учить нужным мыслям.

— Выходит, у Зубова талант к воспитанию, — протянул я.

— Перевоспитанию, — поправил меня Владимир. — Это куда сложнее, чем работа с чистого листа, Николай Арсентьевич.

Я только кивнул, соглашаясь с Морозовым.

— Вот из таких детишек, Зубов создал агентурную сеть. Которая предана начальнику жандармов, и готова выполнить все, что он прикажет. Такие дела.

— Интересный персонаж этот ваш Зубов, — протянул я, но Владимир промолчал.

После разговора с воеводой мне стало чуть спокойнее. Хотя в груди всё равно шевелилось лёгкое беспокойство, будто тонкая заноза. Инкогнито… Полевой опыт… Не до конца понятные намерения пришлого… Слишком много вопросов и мало ответов.

В кармане зазвонил телефон, вырывая меня из раздумий. Я вынул аппарат, на экране высвечивался номер Зубова. Я нажал на кнопку, принимая вызов:

— У аппарата.

— Добрый вечер, Николай Арсентьевич, — послышался в динамике хриплый, взлаивающий голос бывшего начальника жандармерии. — Докладываю: ваш ревизор приблудился в центральную гостиницу «Павловская». Снял там номер, заперся в нем и носу не кажет.

От этих слов остатки тревоги, которые ворочались в груди, отпустили окончательно, и я довольно вздохнул:

— Отлично. Спасибо.

— Да не за что, — хохотнул Зубов. — Ох и устроил он прятки по городу, скажу я вам. Ну, нет худа без добра. Зато ознакомится с княжеством и его нравами.

— Это точно, — согласился я.

— За номером будет присматривать агентура. Так что если он куда-то направится, я дам вам знать, — сообщил собеседник и завершил вызов. Я же убрал телефон в карман и откинулся на спинку сиденья, уставившись в боковое окно.

— Что сказал жандарм? — не отрывая взгляда от дороги, поинтересовался Морозов.

— Что наш блудный ревизор выбрался с Рабочей стороны целым и невредимым, — ответил я.

Воевода повернулся ко мне:

— И его там даже не ограбили? — удивленно уточнил он.

Я открыл было рот, чтобы поинтересоваться, почему вдруг гостя из столицы непременно должны были ограбить, как Морозов рассмеялся:

— Да шучу я. Говорил же, что уровень преступности в Северске очень низкий. Так и где теперь этот проверяющий?

— Заселился в гостиницу «Павловская» и безвылазно сидит в номере, — ответил я.

— Вот и отлично, — довольно подытожил Владимир.

Дальше мы ехали в молчании, глядя, как за холмами медленно гаснет солнце, уступая место первому звёздному свету, а где-то впереди, за линией леса, уже ждал дом, с огнём в окнах, запахами настоявшегося отвара и свежеиспеченного хлеба. Двигатель машины ровно урчал, и этот звук, вместе с шелестом шин и редким стрекотом цикад, казался убаюкивающим. Где-то далеко, за лесом, глухо прогремел гром. Отголосок грозы, что, может быть, завтра придёт с запада.

Машина плавно повернула и выехала на дорогу, ведущую к поместью.

— Скоро будем, — сказал Морозов, расправляя затекшую спину.

Воевода был прав. Вдалеке мелькнули огни особняка, спокойные, ровные, домашние. Они всегда казались мне маяками. Сигналами, что пока в окнах горит свет, всё будет хорошо. Или хотя бы терпимо. И я вдруг почувствовал, как расслабляются плечи. Очередной день позади.

— Никифор, наверное, уже накрыл стол, — мечтательно произнёс Морозов.

— Хорошо бы, — пробормотал я, чувствуя, как сильно хочется есть.

Мы въехали под кованую арку ворот. Вспыхнули уличные фонари, отмечая въезд на княжеские земли. Свет ложился на траву тёплыми жёлтыми пятнами. Колеса зашелестели по гравию.

Морозов затормозил у крыльца и заглушил двигатель. Обернулся ко мне:

— Мне нужно еще поговорить с дружинниками.

— Но вы же придете на ужин? — уточнил я, и воевода кивнул:

— Не пропущу, можете не сомневаться.

— Отлично.

Я открыл дверь и вышел из салона. За углом мелькнула низкая тень, а через мгновение, из-за дома выскочил Аргумент. Сперва пес обозначил своё присутствие коротким предупредительным рыком, затем, узнав нас, завилял хвостом и обошёл кругом.

— Молодчина, — вполголоса произнес я и потрепал его по голове. Пёс удовлетворённо фыркнул, будто принимая оценку как само собой разумеющееся.

Двор был тих. Только один из фонарей покачивался от лёгкого ветра, бросая на землю рваные тени. Где-то наверху в окне мелькнул свет. Скорее всего, Вера, возможно, проверяла бумаги перед ужином.

Морозов хлопнул дверью, обошёл капот и задержал взгляд на силуэтах леса. А затем неторопливо направился в сторону дома дружины. Аргумент побежал за ним. Я же поднялся по ступеням, и у самого порога я обернулся.

Небо над лесом было темно-бордовым, и в глубине тучи уже вспыхивали первые нити молний: тихие, далёкие, рассекающее темное небо и словно рисующие на нем огненные трещины.

— Завтра будет тяжёлый день, — пробормотал я и потянул на себя дверь.

И первым делом почувствовал запахи, которые сообщали о скором ужине. Теплый хлеб, тушёное мясо, чуть пряный аромат лаврового листа и перца. Где-то вдали звякнула посуда, и стало ясно: Никифор, скорее всего, даже накрыл стол.

В гостиной царил полумрак, единственным источником света был камин, который уже разгорелся и ровно потрескивал, словно мурлыкал. Я прошёл к очагу, вытянул ладони к огню. После сырого воздуха дороги тепло ощущалось почти физически — как тяжёлое, толстое одеяло, которым накрывают уставшего ребёнка.

— Ох и долгий же выдался денёк… — донёсся ворчливый голос Никифора. — … только вернулись.

— Никифор, — тихо позвал я.

Домовой выглянул из столовой, держась за края передника, будто тот был боевым щитом.

— О! Вернулись наконец! — с улыбкой произнес он. — Сейчас всё будет.

С этими словами Никифор исчез в столовой. А уже через мгновение дом наполнился густым ароматом мяса, томлёного в травяном соусе.

Я отступил от камина, уселся в кресло и позволил себе вытянуть ноги. Дверь наверху тихо скрипнула, и на лестнице появилась Вера.

— Вы прибыли, — сказала она, подходя ближе. — Никифор ещё полчаса назад объявил на кухне, что «князь скоро вернётся, и нужно, чтобы стол выглядел прилично».

Я тихо рассмеялся.

— Как поездка? — спросила она, садясь в кресло напротив.

— Всё прошло спокойно. Приезжий на контакт не идет, но Зубов за ним присматривает. Так что подождем, пока он сам объявится.

Вера кивнула. А через мгновение хлопнула входная дверь и за спиной послышались тяжелые шаги. Настолько знакомые, что мне не нужно было даже оборачиваться.

— Вы вовремя, — не отрывая взгляда от горящего камина, произнес я. — Никифор как раз готовится подать ужин.

— Тогда пошли, пока он не передумал, — серьёзно произнёс воевода, и мы направились в сторону столовой.

И в тот момент, когда мы переступили порог, Никифор поставил на стол большую кастрюлю, расправил передник, упёр руки в бока и горделиво объявил:

— А теперь можно и есть. Тысяча трудов, но всё для вас.

Я усмехнулся, переглянулся с Верой и Морозовым. И вдруг поймал себя на тихой, неожиданной мысли. Что все здесь держится на людях, которых я знаю пусть и недолго, но с которыми я успел сродниться.

И пока эти люди рядом, я могу быть спокойнее за Северск, и за княжество. И даже за одного слишком самостоятельного ревизора, который завтра, возможно, снова попробует бросить вызов нашему спокойствию. Но это будет завтра. А сегодня меня ждет уютный домашний вечер, дом, тепло и ужин.