Глава 15 · На телеграфе

Распорядитель не соврал: телеграф и впрямь в городе был. И не просто присутствовал как памятник истории, а вполне себе функционировал. Да и выглядел достаточно солидно.

Стоявший на углу улицы дом был из старого фонда, когда строили на совесть. Толстые каменные стены, с которых местами осыпалась побелка, открывая под ней серый кирпич. Под подоконниками виднелась узорная лепнина, кое-где потемневшая от времени, но по-прежнему красивая.

Над входом нависал чугунный козырёк, с завитками и ржавыми потёками, под которым темнела массивная дверь с латунной ручкой в виде головы льва. От постоянных прикосновений она отполировалась до блеска, и казалось, что зверь теперь чуть улыбается каждому входящему.

Вывеску над дверью явно недавно освежили краской. Чёрные буквы «Телеграф» лежали на фоне старого дерева, и если приглядеться, можно было заметить лёгкий след от прежней орфографии, когда ещё писали с твёрдым знаком на конце.

Забранные чугунными решетками окна с витиеватыми узорами блестели чистыми стеклами. А внутри виднелись массивные стойки, кабели в аккуратных пучках, старые аппараты с ручками и катушками.

От здания пахло машинным маслом, едва уловимым запахом нагретого металла и пылью. И всё же в этом старом доме связи было что-то надёжное.

Но оказалось, что ревизора здесь уже не было. Дверь нам открыл высокий, худой мужчина, который производил впечатление человека, пережившего собственный расцвет и не особенно этим расстроенным. На нём был серый камзол, явно видавший лучшие времена: рукава протёрлись, пуговицы держались на честном слове, зато выглажен он был до воинской щепетильности. Видно, привычка к порядку из старых времён так и не выветрилась.

Мужчина посмотрел на нас как на посетителей, пришедших без предупреждения в строго установленное время обеда. Внимательно нас выслушал и прежде, чем заговорить, чинно откашлялся:

— Приходил этот странный человек, — сообщил телеграфист суховато, поправив ворот и приосанившись. — Я даже подумал сначала, что скоморох какой-то.

При этих словах воевода чуть приподнял бровь, а телеграфист, заметив интерес, добавил, немного смягчив тон:

— Но он представился. Даже документ показал.

— Сам? — прищурившись, уточнил Морозов.

— После того как я пригрозил вызвать синодников, — вздохнул телеграфист, при этом виновато развёл руки. — Вы же знаете, Владимир Васильевич, я человек старой закалки. Когда-то в жандармерии служил, пока старость не сделала меня, — он замялся, подыскивая слово, — менее полезным.

— Никто так не считает, — твердо, но коротко отрезал воевода.

Телеграфист немного смутился, будто его внезапно наградили орденом, о котором он давно перестал мечтать. Кашлянул снова, но теперь тише, по-домашнему. И даже как будто расправил плечи.

— Достаточно того, что это знаю я, — отмахнулся мужчина, и в этом жесте было всё: усталость, достоинство и тень былой гордости. — Старость, господа, никто не отменял. Это вы у нас Всевышним хранимы, господин Морозов, — добавил он, пристально разглядывая воеводу. — Годы словно обходят вас стороной. Не иначе приглянулись вы какой-то ведьме, вот она вам часы и остановила, чтоб не старели.

Морозов поморщился, как человек, которому внезапно предложили родство с болотной нечистью.

— Никогда с этой породой не связывался, — фыркнул он и, к моему немалому удовольствию покраснел. По-настоящему, как гимназист, уличённый в тайной симпатии к учительнице арифметики. — Просто у меня генетика такая.

Слово прозвучало как заклинание. Телеграфист оторопел. На лбу у него появилась тонкая, но выразительная складка. Мужчина даже приоткрыл рот, будто собирался уточнить, какой именно это чин «генетика» и в каком она министерстве служит, но вовремя осёкся.

Покосился сперва на Морозова, потом на меня. Сделал это быстро, с инстинктом человека, привыкшего к субординации. И решил, что сейчас, пожалуй, не время демонстрировать собственное невежество. Взгляд стал строгим, будто он всё понял, просто не считает нужным объяснять остальным.

— Ну, — тяжело вздохнув, произнес телеграфист, — если генетика, тогда, конечно, вопросов нет.

И поднял голову, делая вид, что страшно занят осмотром телеграфных проводов.

— К тому же этот пришлый ещё и заявил, что ему письмо отправить нужно, — продолжил телеграфист, возмущённо поджимая губы. Видно было, что история греет ему душу, и теперь он рассказывает её с наслаждением, как артист, наконец получивший внимание публики. — Ну, я, значит, по инструкции: спросил текст послания, мол, диктуйте, добрый человек, что надобно передать. А он на меня глаза выпучил, будто я ему не вопрос задал, а солью на причинное место насыпал!

Телеграфист воздел руку к небу, будто призывал свидетелей, а затем продолжил:

— И говорит, дескать, тайна переписки — вещь неприкосновенная! И он, мол, сам все на бумаге изложит, а моё дело простое: конверт выдать и марку приклеить.

Он произнёс последние слова с особым нажимом, и в голосе его прозвучала обида человека, которому покусились на святое: на служебный порядок.

— Ясно, — кивнул воевода, а потом, чуть отвернувшись, буркнул себе под нос: — Глупый, конечно.

Телеграфист, обладавший слухом, натренированным годами перехвата чужого шепота, тут же оживился и закивал с явным удовлетворением:

— Вот! Вот и вы это поняли! — воскликнул он. — Так я ему, значит, и принялся объяснять, что здесь, на телеграфе, только телеграммы отправляют. И надобно их диктовать — чётко, разборчиво, по слогам! А я каждое слово запишу, проверю и отправлю как положено.

— И что он на это ответил? — подал голос я.

— Поначалу ничего, — медленно произнёс телеграфист. — Смотрел на меня, открыв рот. Промычал что-то невнятное, а потом вдруг спросил: «Разве такое бывает?» — и при этом стал лыбиться, как будто разговаривает с дитём неразумным.

Я нахмурился, понимая, что старик любит пауза и смакует каждый звук.

— А я, знаете ли, такого не потерплю. Может, он там в столице и важный человек. Наверняка там его слушают, и он там, как бы это помягче сказать, привык по воздухом командовать. А у нас здесь свои порядки, — сказал он и как-то по-стариковски выпрямился. — Со мной такое не пройдёт. Не стану я терпеть столичное высокомерие.

Он делал вид, что говорит не о себе, а о целом роде людей, но в глазах у мужчины мерцала обида, которую испытывает человек, помнящий лучшие времена.

— Потому я его ухватил за ухо и подтянул повыше, — закончил он с важностью судьи, будто это было не преступление против приличий, а необходимая служебная процедура.

— За ухо, — ахнул я, не удержавшись от улыбки, — и что же было дальше?

— Ничего в этом страшного нет, — успокоил меня сотрудник. — Котов за шкирку берут, и ничего с ними не делается. А такого вот прощелыгу за ухо ухватить можно. Чтобы не убежал и под машину не попал, не дай Всевышний.

Он улыбнулся, а потом, как ни в чём не бывало, продолжил:

— Я ему и пригрозил: вызову синодников, пусть научат разговаривать со старшими, как полагается. Если дома не воспитывали, то здесь быстро вразумят.

При этих словах Морозов едва заметно фыркнул и поинтересовался:

— А он?

— Сначала попытался дернуться, — рассказал телеграфист. — Но из моей хватки еще никто не вырывался. Старость рук еще не коснулась, только ноги стали чуять непогоду. Когда понял, что не вырвется, то спесь с него и посыпалась. Враз вынул документ и мне под нос сунул.

Мужчина сделал театральную паузу, как будто снова проживал момент: бумага в руках, шум провода где-то за стеной, а клиент смирен и краснеет.

— А там, — продолжил он, — чёрным по белому: имя, фамилия, отчество. И должность: «Сотрудник инспекции…» Тут я, правда, сбился: очки в конторке остались, а шрифт такой, что не разобрать. Но меня подобным не напугаешь.

Старик выпрямился, и в фигуре что-то от служивого человека, который любил порядок сильнее, чем сон.

— Я свою работу знаю, — сказал он спокойно, почти гордо. — Ведомство держу в порядке. Тут у меня каждый проводок на месте, каждая клавиша подписана, все розетки рабочие. Меня ночью подыми, и любую поломку на ощупь починю.

— Что есть, то есть, — подтвердил Морозов уверенно. — Не зря тебе старый князь грамоту дал.

— И значок, — торопливо вмешался телеграфист, будто боялся, что подвиг останется недооценённым, — и квартиру выдал. Этаж невысокий, мне удобно подниматься. И соседи все сплошь люди приличные. Из старой интеллигенции. С такими людьми приятно пообщаться.

Мужчина тряхнул головой, словно приводя мысли в порядок.

— Может, я и не молод, — продолжил он, — но здесь я на своём месте. И ревизоров не боюсь. Пусть других проверяют и корочкой в лицо тыкают.

Я не стал напоминать, что документ у гостя он потребовал сам. Потому не стал перебивать старика.

— Когда я понял, что этот пришлый тут по делу, — продолжил работник, — отпустил его. И ещё раз пояснил, что у нас телеграф рабочий. И если ревизор ваш не знает, что это такое, то пусть идёт дальше и не забивает себе голову лишней информацией.

— И он ушёл? — предположил я.

— Нет, — усмехнулся телеграфист, подпирая бок локтем, будто доклад вел не перед начальством, а перед старой доброй аудиторией. — Не ушёл, а убежал.

— Вот оно что, — пробормотал я, и телеграфист кивнул:

— Есть ещё во мне искра Всевышнего, — заявил он с самодовольной важностью, — могу внушать уважение и побуждать к порядку.

Морозов удивленно вскинул бровь и, чуть печально оглядев окрестности, поинтересовался:

— И в какую сторону он побежал?

— К Кузнечному мосту, — ответил работник. — Я хотел было его окликнуть, мол, мол, дружок, почта Империи вовсе в другую сторону, но решил не тратить зря силы. Пусть круг нарубит, молодому человеку лишняя прогулка пойдёт на пользу. Ценный опыт приобретёт: и ноги натренирует, и голову прочистит. Молод он ещё. Ему только в пользу будет.

Мне показалось, что последние фразы мужчина произнес как-то по-особому тепло. Даже почти ласково. По-отечески.

— Логично, — кивнул воевода, глядя куда-то поверх плеча телеграфиста, будто надеялся увидеть следы беглеца, но наткнулся лишь на скучающих голубей. Потом, прищурившись, повернулся в сторону, куда тот, по рассказу, рванул.

— За Кузнечным мостом ревизор явно не найдёт ни почты, ни карты, — произнёс Морозов тоном лекаря, сообщающего безнадёжный диагноз.

— А что найдёт? — осторожно осведомился я, заранее предчувствуя неладное.

Воевода криво усмехнулся, почесал висок и с неожиданным весельем отозвался:

— А это уж как повезёт.

Он выдержал паузу, явно наслаждаясь тишиной, и добавил, чуть склонив голову:

— Но потом будет, что внукам рассказать.

В его голосе слышалось особое удовлетворение. Морозов хмыкнул, расправил плечи и уже спокойнее произнёс:

— Там, за мостом, в принципе, можно найти всё, кроме здравого смысла и трезвого человека. Так что пусть бежит. Опыт — лучший наставник. Особенно когда учит коротким путём через Кузнечный мост.

Он усмехнулся, и в этой усмешке слышалось не злорадство, а тихая доброта. С такой старшие смотрят на молодого дурака, уверенного, что сам знает дорогу.

Мы попрощались с телеграфистом, который, впрочем, ещё долго стоял в дверях, словно опасаясь, что мы забудем про его заслуги и вернёмся уточнить какие-нибудь бюрократические тонкости.

Когда мы отошли на безопасное расстояние, и старик уже не мог нас услышать, я спросил:

— И часто у вас пользуются телеграфом?

Морозов охотно пояснил, даже не сбавляя шага:

— Это у вас, в столице, — сказал он, взмахнув рукой, будто отмахиваясь от целой цивилизации, — у каждого по мобильному телефону, да ещё и с двумя симками, чтоб, не дай Всевышний, не остаться без связи. Да и стационарным мало кого удивишь. А нам, жителям настоящей империи, нужно средство понадежнее.

Я не перебивал.

— Телеграф, — продолжил воевода, — переживет и снегопады, и грозы, и даже наводнения. Которые, к слову сказать, у нас иногда случаются. А вот ваши эти… — он замялся, подбирая слово, — трубки, коробочки… при первом же громовом раскате начинают прятаться, мигать, пищать и просить «сеть верните».

Я невольно усмехнулся, представив, как Морозов в полном обмундировании стучит по телеграфному аппарату, а за окном — гроза, буря и половина Империи сидит без связи.

— Настоящей империи? — переспросил я, уловив интонацию, которой он выделил это выражение.

— А то какой же, — фыркнул Морозов. — У нас здесь всё по старинке, зато работает. И люди живые. Упал провод — подними. Сломалось — почини. А не как в столице: сеть пропала, и весь народ сидит без духа, будто им воздух отключили.

Он произнёс это с тем простым достоинством, с каким рыбаки говорят о своих снастях, а кузнецы о молотах. И я подумал, что, пожалуй, в этих словах есть своя правда.

— Оглянитесь, Николай Арсеньевич, — произнёс Морозов, и стало ясно: сейчас будет новый урок. — Что вы видите?

Я обернулся, стараясь не показать, что вопрос застал врасплох. Перед глазами был самый обыкновенный городской пейзаж: чисто одетые прохожие, которые неспешно прогуливались по тротуарам, аккуратно подстриженные кусты вдоль бордюра, над которыми трудился местный садовник с выражением тихого героизма; голуби, самодовольно вышагивающие по тротуару, словно участники заседания по важному зерновому вопросу. Один из них, особенно откормленный, ворковал так страстно, что даже полосатый кот на скамейке заинтересовался. Он, впрочем, действовал рассудительно: он не нападал, а просто ждал, выбирая, кто из пернатых сегодня будет недостаточно быстр, чтобы дожить до обеда.

— И что я должен увидеть? — не выдержал я, потому как слишком хорошо узнал воеводу и его любовь к лекциям.

Морозов откинул голову, прикрыл глаза и вдохнул так, будто собирался продекламировать гимн здравому смыслу.

— Я тоже когда-то обитал вблизи столицы, — начал он неторопливо, с тем самым оттенком воспоминания, когда прошлое уже не жалит, но всё ещё греет. — Был одним из тех, о ком пишут главные издания и кого показывают в репортажах по телевидению.

Я моргнул. Вот этого я точно не ожидал. В моей голове никак не укладывалось, что этот суровый человек с руками, способными починить трактор кувалдой, когда-то стоял под софитами и давал комментарии о чём-то.

Морозов, уловив мой взгляд, чуть усмехнулся уголком рта:

— Удивлены, князь? Не стоит. В молодости мы все немного красивые, умные и глупые одновременно. Но со временем одно проходит, другое остаётся.

Он сказал это с той душевной усталостью и лёгкой иронией, что свойственна людям, видевшим достаточно, чтобы перестать удивляться, но ещё не настолько, чтобы разучиться шутить.

— Пусть наш ревизор побегает, — добавил Морозов, выдохнув с ленивым удовлетворением, словно речь шла не о живом человеке, а о бродячей курице, сбежавшей с подворья. — А раз ему понадобилась Почта Империи, то там его и надобно ожидать. Туда мы с вами и отправимся.

— Уверены? — спросил я, хотя ответ уже знал. — Может, всё же направимся следом?

— За город он не сбежит, — уверенно произнёс воевода, даже не взглянув в сторону Кузнечного моста. — За ним присмотрят жандармы. Если надо, то приведут обратно. За ухо, конечно, вряд ли ухватят, но у них свои методы имеются. Надёжные. И, главное, воспитательные.

Он говорил с таким спокойствием, будто речь шла не о человеке, а о почтовой посылке, которая рано или поздно всё равно найдёт адресата.

Я с сомнением посмотрел в сторону моста. Туда, где между домами уже тянулась лёгкая дымка и мелькали редкие прохожие. Место казалось безобидным, даже мирным. Но всё равно где-то внутри шевельнулась тревога.

Морозов заметил мой взгляд, хмыкнул и добавил:

— Не бойтесь, Николай Арсеньевич. Долго он там не задержится. Северск быстро воспитывает даже тех, кто считает себя умнее остальных.

Я вздохнул, поправил воротник и решил не спорить. Всё же у воеводы было то самое чутьё, что никогда не подводило. А я научился за это время одному: если Морозов говорит уверенно, то значит этому стоит доверять.