Глава 22 · Опять работа

Гостиная встретила нас прохладой и тишиной. После леса, полного запахов сырости, коры и прелых листьев, помещение казалось каким-то слишком спокойным, словно вымытым утренним светом до чистоты.

Никифор с полотенцем на плече стоял у дверей столовой. И едва мы вошли, он бросил быстрый и лукавый взгляд на Гаврилу, а затем растянул губы в приветливой улыбке. И лишь потом произнес, стараясь придать голосу как можно больше облегчения:

— Живыми вернулись. А я уж, грешным делом, подумал, что снова кого-то искать пойдём.

Домовой говорил это спокойным, ровным тоном, словно рассказывал очевидные и понятные всем вещи. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Может именно от такого поведения Никифора, Гаврила испуганно отшатнулся:

— А что… бывали случаи… пропажи? — глядя на меня, растерянно уточнил он.

Воевода пожал плечами и спокойно ответил:

— Да кто же этих городских считает. Заявлений в жандармерии зарегистрировано мало. А сколько их там в лесу на самом деле сгинуло только одному лешему известно.

Гаврила шумно сглотнул и кивнул, словно говоря, что все понял.

— Леса у нас густые и дикие, — продолжил Морозов, опуская рюкзак на пол. — И разного зверья в них водится достаточно. Но наш гость не заблудился, не отставал и даже не жаловался.

Последней фразой воевода, скорее всего, обратился к домовому. Никифор кивнул, взял поклажу, и сразу же посмотрел на меня:

— Стол будет накрыт через три минуты.

С этими словами он затопал к ведущей на второй этаж лестнице. Гаврила же вынул из кармана небольшой блокнот и ручку, прошел к камину, сел в кресло и принялся делать торопливые заметки. Парень что-то едва слышно бормотал себе под нос, словно окружающий мир перестал для него существовать.

Ревизор писал так быстро, будто боялся, что мысли ускользнут, если он не успеет поймать их на лету. Строчки ложились неровно: ручка спешила чертить буквы по листу быстрее, чем мозг успевал формулировать мысль. Время от времени Гаврила поджимал губы, перечитывая, а затем зачеркивал текст и принимался писать заново.

Я молча с минуту наблюдал за гостем. Было в этом что-то трогательное: как человек пытается сохранить в словах то, что невозможно уместить на бумаге. Морозов подошёл к окну, отдёрнул занавеску и выглянул наружу. Свет падал на его лицо так, что невозможно было понять, о чём он думает.

Размышления прервал доносящийся из столовой громкий голос Никифора:

— Обед готов!

Я подошел к Гавриле, положил руку на его плечо и мягко произнес:

— Идемте.

Парень поспешно закрыл блокнот, едва не выронив ручку, вскочил на ноги и торопливо сгладил руками жилетку, будто собирался на официальный приём. Его уши покраснели, как у гимназиста, которого позвали к директору.

— Идёмте, — сказал он, пытаясь выглядеть уверенно.

И мы вместе с воеводой направились к столовой.

— Вы… — уточнил парень, когда мы уже подходили к дверям комнаты, — не злитесь, что я сделал слепок? Без предупреждения? Я понимаю, что поступил немного дерзко. Но времени на сомнения решительно не оставалось. Я понял, что могут сделать это именно в тот самый момент. Это было как… наитие.

Я усмехнулся.

— Если бы я злился, вы бы это заметили. Воевода бы тоже. Да и мастер Дубов, думаю, не держит на вас зла.

— Он… — Гаврила замялся, — смотрел так, будто видел меня насквозь.

Я кивнул.

— Вы сегодня сделали то, что не смогли бы сделать многие. И это было правильно.

Гаврила поднял голову. Некоторое время смотрел на меня, словно пытаясь понять, шучу я или говорю серьезно, а затем кивнул.

В столовой уже все было готово и накрыто. На столе стояли глубокие миски с томленой крупой, зелёным луком, кусочками жареной оленины. Никифор поставил на центр стола огромный глиняный чайник, от которого поднимался пар с ароматом зверобоя и земляники.

Где-то со стороны дверного проема на кухню раздался стук крохотных коготков по полу. Наверняка, Мурзик уже планировал очередной набег на чашку с чаем. И стоило проследить, чтобы наш гость случайно не опоил питомца. Потом ведь белы не оберешься. Хоть я сам и не видел результатов злоупотребления Мурзком коварного напитка, но не сомневался, что все может обернуться неприятностями для всего дома.

— Ешьте, — скомандовал Никифор

— Спасибо, — поблагодарил я домового. Воевода же молча кивнул. И мы расселись в свободных креслах:

— А Вера? — уточнил я, заметив, что секретаря за столом нет.

— Заработалась она, — буркнул домовой. — Говорит, скоро подойдет время окончания подачи заявок, пора списки формировать. Так что обедайте без нее. Я в кабинет секретарю обед подам. Не извольте беспокоиться: барышня не останется голодной.

Я только кивнул, понимая, что со всей этой суетой совсем забыл, что сроки уже подходят к концу.

Гаврила осторожно взял ложку, попробовал первый кусок. Затем второй. И вдруг тихо выдохнул:

— Это… лучше того омлета.

— Безусловно, — важно кивнул домовой, будто это и так само собой разумеется. — Я старался.

И впервые за весь день он посмотрел на ревизора без иронии. Скорее, с лёгким, почти тёплым одобрением. Словно впервые Никифор признал его не обузой.

Мы ели молча. И только когда тарелки показали дно, а отвар был разлит по кружкам, а Никифор собрал со стола пустую посуду, Морозов откинулся на спинку стула и довольно произнес:

— Ну что же. День удался.

— Да… — тихо ответил Гаврила и взглянул на часы. — Мне срочно нужно вернуться в столицу. А поезд…

— Владимир Васильевич доставит вас на вокзал, — успокоил я паренька. — Успеете, можете не сомневаться.

Дроздов перевел взгляд на воеводу, и тот невозмутимо кивнул.

— Жаль, что вы прибыли всего на день и не смогли увидеть всех красот Северска. Особенно его лесов… — начал было он.

— О, я только передам информацию, сдам копию собранных образцов в канцелярию и зарегистрирую бумаги на объявление лесов заповедной зоной, — поспешно перебил воеводу парень. — И обязательно вернусь.

Морозов улыбнулся:

— Вам понравится Северск, — заверил он и встал с кресла. — Только в следующий раз предупреждайте о визите.

Гаврила кивнул:

— Непременно, мастер-воевода.

— Вот и хорошо, — одобрительно произнес Морозов и направился к выходу. — Пойду подгоню машину.

С этими словами Владимир вышел, и в столовой воцарилась тишина.

— Спасибо вам, Николай Арсентьевич, — произнес Гаврила после паузы. — Если бы не вы…

Он нервно поправил жилетку, вдруг разгладил ее ладонью и поднялся из-за стола.

— Спасибо вам… Вы… отнеслись ко мне лучше, чем я ожидал.

Он немного помолчал, а затем неохотно добавил:

— Да и вообще лучше, чем кто-либо в ведомстве. И… — он смутился, но закончил, — я не забуду этого. Никогда.

— Все хорошо, — заверил я гостя. — Вы сделали все правильно.

Гаврила стоял передо мной, переминаясь с ноги на ногу. В его взгляде смешались благодарность, волнение, лёгкий стыд и какое-то новое, тихое достоинство, которое появилось в парне после встречи с оленем. Он ещё не осознавал этого, но я видел: этот день изменил столичного гостя.

— Идемте, — мягко произнес я.

Затем опомнился и быстро перевернул на пустое блюдце чашку гостя. Совсем близко послышалось нечто похожее на возмущеннное фырканье. Мурзик бдил. И новая неудача не сломала его боевой дух.

Гаврила замешкался, словно собирался что-то сказать, но затем просто кивнул. И мы вышли в гостиную, где у подлокотника кресла уже стоял рюкзак парня. Дроздов неуклюже подхватил его, и я заметил, как сильно гость сжал лямку. Глубоко вздохнул, медленно поднял голову. И впервые за весь день его взгляд был прямым, открытым, почти взрослым. Парень вздохнул, решительно тряхнул головой и зашагал к двери. У самого порога он обувь свои ботинки, а те, что дал ему Никифор бережно придвинул к стене.

— До встречи, мастер-князь, — произнес Гаврила уже у выхода, а затем открыл дверь и покинул поместье.

Створка хлопнула. Я же остановился у окна, глядя, как парень спустился по ступеням. Морозов перехватил его рюкзак и убрал его в багажник. Гаврила же сел на переднее сиденье. Машина медленно тронулась по гравийной дорожке.

Я стоял в дверях и смотрел, как авто выезжает с территории.

— Поможет гость? — послышался за спиной голос Никифора.

— Обещал, — не оборачиваясь, ответил я.

— Это хорошо, — довольно заметил домовой. — Такие люди, если к ним отнестись по-человечьи, в лепешку расшибутся, но помогут.

Я кивнул, глядя, как авто скрывается из виду. А затем повернулся. Никифор стоял в паре шагов от меня, скрестив на груди руки:

— Таким Северск только на пользу пойдет, — продолжил он. — Вон каким приехал, робким да растерянным. А стоило разок в лес прогуляться — и не узнать человека. О ковер не спотыкается, глаза огнем горят…

Я улыбнулся:

— Точно подмечено, Никифор.

Домовой вдруг застыл, задумчиво почесал затылок, взъерошив волосы, а затем произнес:

— Я чего пришел-то. Вас Вера искала. Сказала, нужно что-то по поводу заявок, но что я так и не понял. Больно много умных слов.

— Хорошо, — ответил я и направился в сторону кабинета.

* * *

Дверь кабинета была чуть приоткрыта. Достаточно, чтобы я заметил мягкое движение занавески и услышал лёгкий шелест бумаги внутри. Я подошел к двери, немного постоял, словно собираясь с мыслями, а затем толкнул створку.

Вера сидела за столом. Перед ней лежали два аккуратных ряда бумаг, а возле них стояла чашка с отваром, который уже успел остыть. Девушка перебирала бумаги, но едва я вошел в кабинет, не отрываясь от своих дел, уточнила:

— Как прогулка, Николай Арсентьевич?

— Отлично, — ответил я, входя в кабинет. — Нашли оленя.

— То есть, вы помогли пареньку? — глядя на меня, лукаво уточнила секретарь.

— Гавриле? — переспросил я и чуть усмехнулся. — Ревизор нам помог не меньше. Провел все исследования и уехал в столицу. Но обещал вернуться.

Секретарь улыбнулась:

— Хорошие люди тянутся к вам, Николай Арсентьевич, — сказала она тихо.

Я тяжело опустился в кресло:

— Как и плохие. Иначе промышленники уже давно бы поехали по своим делам.

Вера аккуратно поправила стопку бумаг. Через окно тихо прошелестел ветер. На мгновение показалось, что где-то вдали снова каркнула та самая ворона. Я вздрогнул, взглянул через окно в сад. Но никого там не было. Только ветер шевелил листья.

Вера удивленно посмотрела на меня и с тревогой уточнила:

— Что-то случилось, Николай Арсентьевич?

— Что? — переспросил я. — А, нет, ничего. Просто задумался. Простите, что взвалил на вас разбор заявок…

Вера покачала головой:

— Все хорошо. Просто…

Она замялась, словно подбирая слова, а затем продолжила:

— Пришли последние три заявки из окраинных волостей, — сказала она и разложила листы веером. — И у двух из них… проблемы.

— Какого рода? — уточнил я.

— Неполные данные, — пояснила девушка, пододвигая листы мне. Вот здесь, например, отсутствует подпись мастера. Я звонила по указанным номерам, но там никого нет на месте.

Я склонился над листами. Бумага была серая, плотная, шероховатая. Чернила легли слишком бледно, будто человек, который заполнял бумаги, сильно торопился.

Подписи действительно не было. Лишь аккуратное пустое место.

— Я… не хотела вас тревожить, — тихо продолжила секретарь. Её тонкие пальцы с чуть чернильными подушечками, осторожно коснулись бумаги. — Да только…

Я склонил голову и поинтересовался:

— А что нужно делать, если комплект неполный?

— Вернуть на доработку, — глядя на меня, как по инструкции отчеканила Вера. — Но про такое обязательно нужно сообщить начальству и получить подтверждение. Мало ли что.

— Тоже верно, — согласился я и еще раз взглянул на лежавшие передо мной бумаги. — Эти можно отправить, чтобы все доделали.

Секретарь кивнула и переложила их в правую стопку:

— Заявки, которые не соответствуют правилам, — пояснила она. — Те, которые не заземлились, или допустили другие нарушения.

— Хорошо, — ответил я и добавил. — Давайте я вам помогу.

Вера подняла глаза — быстрые, ясные, чуть удивлённые.

— Поможете? — мягко переспросила она, будто проверяя, правильно ли услышала.

— Конечно, — подтвердил я и придвинул к себе вторую стопку.

Секретарь чуть улыбнулась. Коротко, почти незаметно, но я заметил, что взгляд у неё потеплел. И мы принялись за работу.

* * *

Мы сидели в кабинете до позднего вечера. Свет лампы ложился тёплым кругом на стол, растворяя углы, оставляя лишь нас двоих: меня и Веру, окруженных шелестом бумаги. За окном сгущались сумерки, сад понемногу погружался в синеву, а в доме воцарилась тишина.

Вера работала сосредоточенно, аккуратно перекладывая бумаги из стопки в стопку. Иногда она слегка хмурила брови, и тогда над столом словно бы нависало маленькое облако обеспокоенности. В таком случае она обращалась ко мне за помощью, и я растолковал, как правильно все делать. Секретарь кивала, и бумаги перекладывались в нужную стопку.

Я же то и дело отвлекался, глядя на девушку. И ловил себя на том, что смотрю на неё чуть дольше, чем обычно. Может быть, оттого что день выдался длинным и насыщенным. А может, потому, что тишина кабинета делала всё вокруг острее.

— Вы устали? — не поднимая головы, тихо спросила Вера, когда висевшие на стене часы показали восемь вечера, а на столе лежала еще половина неразобранных заявок.

— Нет, — произнес я, хотя спина уже ныла.

Она кивнула, будто и ожидала такого ответа, и продолжила работу.

С кухни донесся приглушённый стук посуды. Скорее всего, Никифор приводил дом в порядок. Иногда я замечал в коридоре небольшую тень, которая пробегала по своим делам. И только когда количество заявок сильно поубавилось, секретарь нарушила воцарившуюся в кабинете тишину:

— Знаете… — произнесла она, аккуратно помечая верхний лист карандашом. — Мне кажется, сегодня вы поступили очень по-северски.

— Это как? — удивился я.

Она подняла взгляд. В полутьме её глубокие, задумчивые глаза казались темнее обычного.

— Честно. И по-своему справедливо.

Я покачал головой, давая понять, что не понимаю. И Вера пояснила:

— Не давили на этого бедного ревизора. Не пытались ставить себя как чиновник, наделенный властью и полномочиями. Наоборот, дали ему почувствовать, что к нему относятся как к человеку. Пусть и такому…

Она замялась, подбирая слово:

— Летящему, — подсказал я и пояснил. — Человек, который витает в своих мыслях.

— Хороший термин, — согласилась девушка, перекладывая бумаги в нужную стопу. — Гавриле очень подходит.

Я слегка улыбнулся.

— А по-вашему я обычно давлю?

И заметил, что щеки девушки чуть покраснели.

— Нет. Просто… — она опустила голову, перебирая бумаги, — Но вы не северский, а прибыли из столицы. Там люди любят говорить сверху вниз. Как с подчиненными. Вы же ведете себя со всеми, как с равными. И неважно, кто перед вами: дворянин или мастеровой.

— Порой мастеровые бывают куда человечнее высокорожденных, — отметил я. — Особенно столичных.

Вера промолчала. И мы продолжили работать. Сумерки за окном перетекли в вечер, который, в свою очередь, превратился в плотную тишину ночи. И когда мы закончили последнюю заявку, Вера с облегчением выдохнула и потерла переносицу.

— Всё, — сказала она. — Остались только отчёты, но ими я займусь завтра утром.

Я кивнул и откинулся на спинку кресла. Плечи приятно затекли, как бывает после правильно прожитого дня.

— А я позвоню Осипову и отвезу заявки. Пора собирать заседание и голосовать.

— Спасибо вам, Николай Арсентьевич, — тихо произнесла Вера, складывая бумаги в аккуратную стопку.

— Это и моя работа, — напомнил я.

Секретарь мягко, но уверенно покачала головой, но промолчала.

Я хотел сказать что-то простое, чтобы разрядить атмосферу. Но слова почему-то застряли в горле. Вера поднялась, собрала бумаги в две идеальные стопки и добавила:

— Вам нужно отдохнуть, Николай Арсентьевич. День был длинным и непростым. А завтра нас ждут новые заботы.

Она уже направилась к двери, но, оказавшись рядом со мной, задержалась на секунду. Чуть повернулась, тихо сказала:

— И… если что-то тревожит вас — дайте знать. Я рядом.

— Хорошо, — ответил я.

Секретарь ушла, тихо прикрыв за собой дверь. И оставив меня в кабинете одного.