Глава 21 · Возвращение домой

Обратная дорога прошла в полном молчании. Даже Гаврила, видимо проникшись встречей с «лесным чудом», к удивлению не задавал вопросов. Просто шел с задумчивым видом, явно погруженный в свои мысли. На губах появилась странная, почти меланхоличная улыбка, будто он увидел не зверя, а нечто куда более значимое. И шёл гость теперь так, будто находился вовсе не здесь. Словно часть его всё ещё блуждала рядом с тем животным, ступающим по лесной подстилке.

То и дело я бросал на него короткие взгляды, чтобы парень, задумавшись, не сошел с тропы и не врезался в дерево. Ну, или не ушел по своей, только ему видимой дороге.

Рюкзак же давно исчез с его плеч. Морозов забрал его, когда Гаврила рассеянно оставил поклажу посреди поляны и двинулся следом за лешим не оглянувшись.

Воевода теперь нёс рюкзак в руке, легко, небрежно, будто это была не поклажа, а пустой холщовый мешок. Ни один мускул на его лице не выдавал напряжения и подсказки о том, сколько килограммов весит эта вещь.

А Гаврила, похоже, искренне не замечал, что идёт налегке. Он просто рассеянно шагал дальше.

На границе леса, у самой опушки, Митрич коротко кивнул нам, прощаясь. Шагнул в сторону и растворился между стволами так естественно и бесшумно, как и подобает лешему.

Мы вышли из леса, и добрались до ограды особняка.

— Поверить не могу… — пробормотал Гаврила, когда мы подошли к калитке, ведущей во двор. Он всё ещё то и дело оглядывался через плечо, словно надеялся, что олень выйдет следом. — Настоящий серебристый… настоящий…

— Всамделишный, — с усмешкой поправил его Владимир Васильевич на северский манер. Сказал он это таким тоном, будто речь шла о дворовом коте, а не о редчайшем существе, которое удостаивает людей встречей раз в несколько поколений.

Воевода обошёл растерянного ревизора и уверенно двинулся по дорожке к дому, чуть покачивая рюкзаком.

Гаврила, наконец, заметил пропажу. Резко обернулся к лесу, словно рюкзак мог вдруг выскочить из кустов и догнать его сам.

— Мой рюкзак! — всполошился он и бросился было в сторону леса, но я его удержал.

— Стойте, мастер Дроздов.

— Видимо, я где-то его обронил, — лихорадочно бормотал парень, и я заметил, как округлились его глаза. — Надо вернуться, там очень важные вещи.

— У меня ваш рюкзак, — даже не замедляя шага, лениво бросил Морозов через плечо.

Казалось, воевода ничуть не удивился. И я прекрасно его понимал: этот парень мог потерять собственную шляпу, если бы она не была привязана сеткой к голове.

— Спасибо… — смущенно пробормотал Дроздов. — Я… я не помню, когда вы его забрали.

Я усмехнулся: ревизор стоял с растерянным видом глядя на Морозова, словно думая о том, что рюкзак сам переместился к воеводе от стыда за своего владельца.

— Не страшно, — отмахнулся Морозов так, будто ежедневно подбирал по дороге рюкзаки. Он легко сгрузил поклажу на ступень крыльца, и добавил с покровительственной улыбкой, от которой у любого новичка вырастают крылья… или наоборот, дрожат колени: — Как вам прогулка? Ноги не устали?

— Нет, — поспешно мотнул головой Гаврила. — Очень уж хорошую обувь выдал мне ваш распорядитель.

— Он у нас такой, — согласился я, опираясь на перила. — Всегда даст полезный совет, и, если уж что предлагает, то лучше не отказываться.

Ревизор смущённо улыбнулся, будто ему впервые в жизни сказали, что он сделал всё правильно.

— А вы, между прочим, не обмолвились, что вы мастер школы природы, — добавил я, наклонив голову, изучая его внимательнее. — И довольно талантливый, как мы сегодня все убедились.

Гаврила растерянно переступил с ноги на ногу, будто искал в земле сообщение, которое может его выручить. Почесал затылок, оставив в волосах маленькую воронку, глубоко вздохнул и, наконец, коротко, но искренне кивнул.

В этот миг он был похож на мальчишку, которого впервые похвалили.

Мимо Гаврилы пролетел огромный полосатый шмель, гудящий так убедительно, будто объявлял свои права на территорию. Гаврила дёрнулся, присел на корточки и замер в позе человека, который пытается слиться с местностью и притвориться кустом.

— Вы ведь можете отмахнуть его своей силой, — лениво напомнил Морозов, наблюдая за ревизором с видом терпеливого наставника.

— У меня… не так много опыта работы с животными, — пробормотал Гаврила, осторожно поднимаясь на ноги. — Практики недостаёт. Я, конечно, могу попытаться отогнать эту жужжалку… но, — он поднял глаза на меня, виновато моргнув, — могу вместо этого привлечь целый рой.

Дроздов говорил так искренне, что я почти увидел этот бушующий, радостный рой который летит на зов ревизора.

— Но сделать копию с оленя вы не побоялись, — негромко произнёс я. — Признаюсь, никогда не видел подобного мастерства. В саду моего отца работали специалисты по растениям. Знаю, что в питомниках есть те, кто взаимодействует с животными. Возможно, конечно, ваш уровень считается средним среди таких, как вы…

Морозов хмыкнул, будто услышав вопиющую несправедливость:

— Дар нашего гостя далеко не слабый, — перебил меня воевода. — Уж поверьте. У меня есть достаточно опыта общения с людьми его профессии.

Владимир говорил спокойно. И Гаврила, кажется, впервые за весь день выпрямился полностью, перестав сверлить взглядом собственные ботинки.

Он всё ещё смущался, но в глазах мелькнул теплый огонёк.

— Вы правы, — осторожно сказал Дроздов, стараясь держаться уверенно, хотя голос всё ещё выдавал в нём вчерашнего новичка. — Уровень дара у меня действительно довольно высокий. Но всё же без полевого опыта он стоит не так много.

— Не прибедняйтесь, — возразил Морозов ровно, твёрдо, без малейшего сомнения. — Вы сделали слепок с редкого животного в естественной среде, да ещё и в окружении других людей.

Он намеренно сделал небольшую паузу и многозначительно взглянул на меня.

Этот взгляд был коротким, но очень красноречивым. Почти сразу я понял, к чему он клонит: Гаврила, обладая такой чувствительностью, вполне мог уловить, что Митрич — вовсе не обычный человек. Он не мог не ощущить лесную силу вокруг него, не мог не заметить странностей, которые обычный горожанин просто списал бы на «местный фольклор».

Я посмотрел на гостя внимательнее и увидел, что парень действительно ведёт себя чуть неестественно: слишком старательно отводит взгляд, словно боится встретиться глазами со мной или с Морозовым. Будто понимает больше, чем готов сейчас озвучить.

Или боится, что не сумеет сдержаться, и скажет что-то лишнее.

Он переминался с ноги на ногу, словно пытался внутренне прийти в равновесие, но в каждом его движении чувствовалось уважение, осторожность и то самое смущённое восхищение, которое бывает у людей, впервые прикоснувшихся к настоящей, живой силе.

Его плечи чуть дрогнули, он сжал пальцы, будто хотел спрятать эмоции в ладонях. А потом тихо кивнул: спокойно, но с внутренней тяжестью человека, который осознал, что сегодняшнее утро ему открыло куда больше, чем он ожидал.

— Мне совсем не хочется портить такой прекрасный момент, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко и по-человечески, будто мы обсуждали не служебное дело, а удачный весенний пикник. — Мы встретили оленя в самый первый ваш визит, а это, согласитесь, приятно. И вам удалось сделать именно то, ради чего вас сюда прислали…

— Это не так, — резко возразил Гаврила, вскидывая вихрастую голову.

Он стоял перед нами, чуть ссутулившись, но в этом движении уже чувствовалась какая-то внутренняя решимость.

— Никто не просил меня делать слепок, — сказал он, и голос у него дрогнул, будто он признавался в чем-то почти личном. — Я сам… Просто… это был такой шанс, который нельзя упустить.

Он говорил всё быстрее, словно боялся, что если замолчит, то уже не решится продолжить.

— Меня прислали только расспросить вас, — заговорил он, глядя куда-то в сторону, будто боялся встретиться со мной глазами. — Может быть, посмотреть записи или следы. Ничего больше.

Парень помолчал, словно собирался с духом, а потом почти шёпотом добавил:

— В меня… не особенно верят.

Сказал это так тихо, будто боялся, что мы его осудим. И сразу густо покраснел, да так равномерно, что даже веснушки на его лице стали казаться ярче.

Мне на секунду показалось, что перед нами стоит не инспектор из столицы, а мальчишка-гимназист, который проявил инициативу и впервые сделал что-то по-настоящему важное, а теперь боится, что его сейчас отругают за самодеятельность.

— А зачем тогда прислали, если нам не верят? — опешил я, даже не пытаясь скрыть удивления. Ситуация становилась всё менее логичной, и всё более… столичной, что ли.

— Потому что за ним должен приехать кто-то весомее и важней, — спокойно, почти деловито произнёс Морозов, давая понять, что знает такие схемы лучше расписания поездов. — А Гаврила Платонович вызвался добровольцем, которому поручили просто разузнать обстановку. Я правильно понял?

От того, как он уверенно это сказал, стало только тяжелее.

На Дроздова в этот момент сделалось почти физически больно смотреть. Плечи его опустились, точно кто-то снял с него не рюкзак, а надежду. Взъерошенные волосы тут же съехали вперёд, скрывая половину покрасневшего лица. Он словно собирался стать меньше, незаметнее… может, даже прозрачнее.

— Правильно вы всё поняли, — тихо проговорил он. Голос был ровный, но с тем дрожащим оттенком, что бывает у человека, отвернувшегося, чтобы не выдать слезу. — Я выпросил для себя этот шанс. Хотел попасть сюда первым.

Он сглотнул, будто слово «шанс» застряло в горле.

— Настоящий проверяющий должен был приехать позже, — объяснил он, глядя в траву, словно отчитываясь за двойку. — Примерно к концу недели. Я должен был собрать для него любую информацию, что успею. И помочь найти путь в лес… туда, где видели оленя.

Он замолчал, будто отдал последнюю часть себя в эти слова.

И в этом молчании было так много честности и стыда, что хотелось положить ему руку на плечо и сказать что-нибудь простое, человеческое: «Ты справился лучше, чем те, кто должен был приехать».

— Но вы всё сделали сами, Гаврила Платонович. Так сильно хотелось получить всю славу себе? — сурово осведомился Морозов, и голос его прозвучал так, будто он уже готов выписать выговор за самодеятельность.

Я ещё не успел открыть рот, чтобы смягчить тон, как Дроздов резко выпрямился. Плечи поднялись, взгляд вспыхнул, кулаки сжались так крепко, будто он собирался доказать свою правоту всему миру сразу.

— Мне не нужна слава! — выпалил ревизор запальчиво, даже слишком громко для человека, стоящего перед нашим крыльцом. — Я не хочу медалей, наград, статей в газетах. Мне… такого точно не надо.

Он замолчал, будто боялся сказать лишнее, но обида и честность внутри него уже прорвали дамбу.

— А чего же вам надо? — вежливо уточнил Морозов, переходя в свой фирменный тон «мастер допроса»: спокойный, мягкий, но такой, от которого хочется выложить всё до последней мысли.

Гаврила выдохнул и посмотрел прямо на нас. Теперь в его глазах не было растерянности. Там была решимость. Молодая, ещё не наточенная опытом, но очень честная.

— Мне нужно, чтобы олень правда был, — сказал он твёрдо. — Потому что мой куратор открыто заявил, что его здесь быть не должно. Именно «не должно», а не «не может быть».

Он выделил эти слова так тяжело, что на мгновение даже птицы, кажется, перестали петь.

— Не могу ничего доказать, — продолжил он уже тише. — Но мне показалось… что этот олень нашему ведомству не особенно нужен.

Гаврила вновь понизил голос, будто делился тайной:

— Моё руководство не было в восторге от вести из Северска.

Он сделал паузу, облизнул пересохшие губы, переменил ногу и добавил, уже почти шёпотом:

— Я… почувствовал, что если не приеду первым, то кто-то сделает так, чтобы этот олень… исчез. И уже никогда не попадёт в реестр.

Морозов удивленно поднял брови.ю Я же чуть рот не приоткрыл от того, как быстро поменялся Гаврила. Потому что в этот момент, тот растерянный мальчишка в сетчатой шляпе, которая должна была по мнению Зубова защитить его от суровых княжеских пчел, исчез, словно растворился в воздухе. Перед нами стоял человек, который впервые в жизни сделал шаг против системы и теперь со страхом ждал, осудим мы его или поддержим.

— И они прислали того, кто наверняка бы всё испортил, — тихо, почти сочувственно заключил Морозов, глядя куда-то поверх головы Гаврилы, будто мысленно представлял этого «главного проверяющего», шагающего по лесу как бульдозер.

Дроздов вспыхнул мгновенно, как сухая трава, к которой поднесли спичку.

— Считаете меня никчёмным? — выпалил он, поднимая голову чуть резче, чем требовала ситуация. Веснушки на его лице стали ярче, глаза влажнее, а голос дрогнул от несовместимой смеси обиды и гордости.

— Вовсе нет, — спокойно ответил Морозов и слегка покачал головой. Он говорил мягко, с доброжелательной твёрдостью, от которой даже упрямые собаки перестают гавкать. — Но сдаётся мне, ваше начальство не ожидало от вас подвигов. И уж точно не рассчитывало, что вы сделаете слепок без их приказа.

Парень на мгновение задержал дыхание, будто пытался понять: это упрёк или похвала. Затем без притворства коротко кивнул.

— Верно, — признал он, уже спокойнее.

— А значит, — продолжил воевода, чуть прищурившись, — вы сделали всё по своей инициативе.

— Конечно, — ответил Гаврила, и на этот раз в его голосе не было ни тени сомнения.

Он стоял перед нами растерянный, красный, выбившийся из сил, но при этом — удивительно настоящий.

И я поймал себя на мысли, что именно такие люди чаще всего делают то, что потом записывают в отчёты как «непредвиденное, но успешное действие».

— И теперь, столичное ведомство не отвертится от того, что олень действительно существует, — довольно заключил воевода.

Он спустился по ступеням, подошел к застывшему Гавриле и довольно хлопнул парня по плечу. И от этого жеста, паренек вздрогнул:

— Ну да, — пробормотал он.

— Выходит, ведомству придется выписать бумаги на заповедник, — заключил я.

— Верно, — подтвердил Морозов. — А промышленникам придется вернуться в столицу.

Гаврила медленно поднял глаза. Осторожно кивнул. И тихо, будто боясь спугнуть собственное счастье, произнёс:

— Значит… я сделал что-то правильно?

— Вы сделали единственное правильное, — спокойно подтвердил я. — Иначе, олень мог бы пропасть.

Гаврила снова опустил глаза. И, хоть он старался казаться спокойным, я видел, что в груди у него всё дрожит от смеси страха, облегчения и гордости. Как у человека, который впервые в жизни сделал шаг против течения.

— Знаете… — тихо сказал он, сжимая ремень жилетки. — Я вдруг понял там, в лесу… перед оленем…

Он замолчал, сглотнул и продолжил чуть громче:

— Это не просто животное. Это… как будто часть чего-то очень древнего. Большего, чем мы.

Морозов одобрительно кивнул.

— Вы точно прирождённый мастер школы природы, Гаврила Платонович, — заметил он. — Другой бы смотрел и подумал: «Какой красивый и редкий зверь». Но вы сразу уловили суть.

На крыльце повисла тишина. Только ветер мягко шелестел в кронах кленов. Я бросил взгляд на ревизора и заметил, что впервые за сегодняшний день Гаврила выглядел совершенно спокойно. Даже чуть счастливым.

— Идемте в дом, — мягко произнес я. — Никифор наверняка уже приготовил к нашему возвращению вкусный обед.

Гаврила кивнул:

— Да, — пробормотал он и сделал было шаг к крыльцу, но вдруг замер. Взглянул на меня и уточнил:

— А как Никифор догадался, во сколько мы вернемся? Ну, чтобы приготовить обед ко времени.

Морозов усмехнулся:

— Это тайна, которую он просил не раскрывать, — лукаво произнес он. — Идемте, мастер Дроздов.

С этими словами он направился к дверям. Растерянный Гаврила поплелся за ним, и при виде этой милой картины я не смог сдержать довольной улыбки. А затем последовал за остальными в дом.