Глава 17 · Домовой

В поместье мы прибыли, когда солнце уже стало клониться к закату. Мягкий свет ложился косыми тенями на лужайки, по оконным рамам ползли отсветы, а воздух наполнился вечерней прохладой и чем-то терпким, хвойным.

Машина остановилась у крыльца. Я неторопливо выбрался наружу, расправил плечи и довольно потянулся. Позвоночник отозвался тихим щелчком.

Откуда-то издали доносился ленивый хор лягушачьих голосов. В лесу, с той стороны, где тень уже сгущалась, кукушка мерно отсчитывала чьи-то годы. В этом ритме было что-то странное. Затягивающее. Настолько, что в какой-то момент я поймал себя на мысли: а сколько бы она насчитала мне?

И почти машинально захотелось спросить. Я даже открыл было рот, но вовремя остановился. Мало ли как здесь это работает? Не хватало ещё по собственной глупости заключить какой-нибудь дурацкий договор с какой-то птицей. А потом выяснить, что отдал ей: лет десять жизни… или полцарства.

Будто подтверждая мои мысли, кукушка внезапно умолкла. И в этом коротком молчании вечер стал ощутимей, как будто сам дом, лес и воздух прислушались: не сказал ли я чего лишнего.

Я тихо выдохнул. Покачал головой, медленно направился к крыльцу. Двор был пуст, дружинников не было видно. Но из-за дома доносились голоса, негромкий смех, будто кто-то рассказывал байку, да вполголоса комментировал.

Я поднялся по каменным ступеням, потянул на себя скрипнувшую тяжёлую дверь и вошел в особняк.

В гостиной было тихо. Уютно и как-то по-домашнему спокойно. Только в камине потрескивали поленья, отбрасывая на стены и потолок дрожащие золотые отсветы. Я уловил слабый запах чабреца и чего-то пряного.

На столике у камина уже стоял тяжёлый фарфоровый купол — тот самый, что обычно накрывает заварник. Судя по форме, внутри прятался чайник. Рядом расположилась аккуратная вазочка с печеньем. Всё выглядело так, будто меня здесь ждали. Или просто готовились к моему появлению.

Я медленно пересёк комнату. Тяжело опустился в кресло, которое мягко пружинило подо мной, будто подстраивалось. Руки легли на подлокотники, взгляд сам собой остановился на огне.

Пламя было неярким. Оно не столько грело, сколько успокаивало — будто за день ты сделал всё, что мог, и теперь можно просто сидеть, не думая ни о чем.

— Здравы будьте, мастер.

Незнакомый тихий голос прозвучал в тишине комнаты как удар колокола. От неожиданности я вздрогнул. Сердце ухнуло в пятки, и только собственная гордость не позволила вскочить с кресла, как мальчишке, застигнутому врасплох.

Обернулся. В нескольких шагах от меня стоял седоволосый мужчина. Он усмехался чуть насмешливо, но без злобы. На нём была просторная рубаха, подпоясанная верёвкой, и такие же широкие штаны. Простая одежда, будто с крестьянского праздника. Длинные волосы стянуты надо лбом лентой. Лицо… обыкновенное, даже добродушное. Если не смотреть слишком пристально.

Он, заметив, что я, наконец, обратил на него внимание, склонился в вежливом, чуть наигранном поклоне:

— Меня зовут Никифор. Я, как это… говорится…

Он замялся, подбирая слова, будто язык человеческий ему был неродной. Хотя я уже понял, с кем имею дело.

Через привычно сшитую людскую личину проступал подлинный облик собеседника. Невысокий, босой старик с растрёпанными седыми волосами. Всё в нём было будто бы обычным: простые черты лица, сутулость, мягкость походки. Но всё же… ногти. Слишком длинные. Пальцы — будто тоньше, чем должны быть. И глаза.

Вот глаза выдавали его настоящую суть.

Зрачки не просто отражали свет. Они слегка тлели, как угольки в золе.

Этот образ был точь-в-точь как на старом рисунке в дневнике прежнего князя. Даже мелкие детали сошлись: и ленточка, и босые ступни, не чужой, но точно не человеческий взгляд.

Передо мной стоял домовой. И пришёл он явно не ради приветствия.

— Мастер-распорядитель дома, — с достоинством произнёс Никифор, слегка выпрямив спину и всё ещё сохраняя ту самую, чуть лукавую улыбку.

— То есть… домовой? — прищурившись уточнил я.

Он тут же развёл руки в стороны, словно соглашаясь с очевидным, и чуть кивнул:

— Истинно так. Домовой, как вы изволили выразиться.

Помолчал на мгновение, оценивающе глядя на меня, потом добавил с лёгким наклоном головы:

— Молодой князь может видеть истинные личины? Сильный дар…

Последние слова он произнёс с особой интонацией. Сдержанно, почти уважительно, но… сквозь зубы. Не то раздражение, не то досада, не то просто факт, проглоченный без удовольствия.

Я нахмурился. Слова в дневнике дяди всплыли в памяти сами собой: «Домовой — существо старое, бывает привередлив. Любит порядок, но не терпит перемен. Особенно если не он в доме главный».

Я посмотрел прямо на Никифора. Его облик был всё тем же: чуть сутулый, с аккуратной добродушной маской, но в глазах оставался тот же угольный отсвет. Домовой молчал, не торопясь ожидая продолжения беседы.

Я решил не юлить. Говорить прямо — порой лучший способ прояснить обстановку.

— Скажи-ка, Никифор, я тебе не нравлюсь? — спросил я ровно, без нажима, но и без наивности.

Домовой чуть приподнял бровь, будто не ожидал такого лобового хода. А потом медленно выдохнул, точно оценивая, насколько откровенным стоит быть с тем, кто только вступил в права, но уже видит больше чем нужно.

— А должен? — внезапно оживился старик, и в голосе его прозвучала почти весёлая дерзость. Он скрестил руки на груди, качнулся с пятки на носок, будто примеряясь к новой роли в спектакле. — Вы ж не красна девица, чтобы нравиться. И не Мурзик, к слову. Тот хоть и вертлявый хвост, а всё ж полезный. Мышей гоняет, мух в дом не пускает. Мех у него на ощупь точно шелк, не иначе. И, заметьте, не линяет!

Я кивнул с преувеличенной серьёзностью:

— Сложно с таким конкурировать. Уступаю по всем параметрам.

Домовой нахмурился, взгляд стал чуть подозрительным, и он резко сменил тон:

— А чего вы с ним делать надумали? — спросил уже настороженно, глядя, как будто прямо в душу. — Мурзика обижать не надо.

Он погрозил мне пальцем, неторопливо, но очень осознанно, словно этим жестом ставил границу.

— Это вы у нас человек новый, хоть и наследник прежнего хозяина. А белка здесь давно. Он для меня не просто зверушка на подоконнике. Это член семьи. Пусть пьющий, но с этой хворобой борется. Я Мурзика в обиду не дам.

Я чуть откинулся в кресле и поднял ладони, давая понять, что не замышляю ничего против его пушистого любимца.

— Мир, — сказал я с лёгкой усмешкой. — Ни одно ухо в доме не пострадает. Даже если оно беличье.

Никифор ещё пару секунд подозрительно на меня смотрел, а потом кивнул — вроде как принял извинение, которого не было.

— А в записях дядюшки, — начал я ровно, слегка прищурившись, — упомянуто, что домовые служат дому. Он писал, что с хозяином вы всегда были в добрых отношениях.

Никифор тут же нахмурился, словно я ненароком задел за что-то личное. Поджал губы и буркнул, уже не таким весёлым тоном:

— Я служу. Но не прислуживаю, — отчеканил домовой. — И уж тем более не в рабстве. Между прочим, у меня есть характер.

Собеседник говорил с нажимом, но скорее с обидой, чем с гневом. Хотя что-то в облике домового чуть изменилось.

— И эти самые… — он замолчал, нахмурился ещё больше и потер лоб, как будто пытался вытащить нужное слово из недр памяти.

— Чувства? — осторожно подсказал я.

— И они тоже! — вскинулся он неожиданно резко, будто моя догадка только подлила масла в огонь.

На секунду в его глазах вспыхнули те самые тлеющие угольки, только теперь — с явным жаром. Фигура Никифора как будто на миг вытянулась, стала выше, шире, тень от него легла плотнее. И дом заметно замер.

— Или вы считаете, — громко произнёс он, — что у меня характера не должно быть⁈

Я невольно выпрямился в кресле, чувствуя, как между нами повисла та самая тонкая грань, что отделяет духа-хранителя от духа-обидчика. Слова звучали не как угроза. Скорее, как требование признания. Доказательство того, что за этой личиной есть не просто сущность, вполне живая личность. Пусть и не совсем человеческая.

— Наоборот, — ответил я спокойно, — я как раз уважаю тех, у кого есть характер. У меня он тоже имеется, чего мне батюшка простить не смог и сюда сослал.

Уголок рта у Никифора дёрнулся. И гнев начал спадать, как внезапно налетевший, но недолго державшийся ветер.

— Это что у нас здесь за бунт? — раздался от входа знакомый голос Морозова.

Я обернулся, а Никифор, услышав воеводу, сразу как-то поубавился в размерах. Угли в глазах потухли, спина чуть сутулилась, и взгляд стал скорее обиженно-укоризненным, чем гневным. Насупился, будто его застали за чем-то не вполне приличным.

— Никакого бунта, — буркнул он. — Просто регент задает вопросы. И Мурзику грозит… конкурированием.

Никифор бросил в мою сторону взгляд, в котором явно читалось: «мы всё записали».

— Вы уж ему поясните, — продолжал он, обращаясь к Морозову, — что такие вещи у нас не пройдут. Я не позволю. У меня тоже есть характер и эти самые… — он помолчал, расправил плечи, — чувства. Вот.

— Ну ты чего, Никифор? — добродушно усмехнулся Владимир, проходя вглубь комнаты. — Неужто Епифан опять на крыльцо сора намёл? Я ему передам, чтобы был аккуратнее.

Домовой фыркнул, но уже без настоящего раздражения, а скорее ради порядка. Он хотел ещё что-то добавить, но передумал, махнул рукой и исчез — не буквально, а просто вышел, как будто растворившись в доме.

Я усмехнулся и посмотрел на Морозова:

— Знаете, с таким распорядителем я даже за котёл в подвале спокоен. Если и там кто живёт — Никифор точно его под каблуком держит.

— Не сомневайтесь, — кивнул воевода. — Здесь, если кто и настоящий хозяин, так это домовой. А вам ещё придётся заслужить право в этом доме слова вставлять.

— В дневнике старого князя было сказано, что домовому нужно оставлять дары, — произнёс я, глядя в сторону, где недавно растворился в воздухе наш местный хранитель. — Но я не думаю, что Никифору нужно ставить в углу блюдце с молоком. Это… как-то не в его стиле. Не котенок ведь.

Морозов тут же обернулся ко мне, и видом, будто я предложил поджечь храм. Лицо увоеводы вытянулось с выражением почти священного ужаса.

— Не вздумайте даже в шутку такого сделать, — сказал он, понизив голос, как будто стены могли донести мои слова до кого не надо. — Мало того что Мурзик всё вылакает, так потом ещё начнёт животом маяться. Стонать будет на всю гостиную.

— Он и лактозу не переносит? — сдержанно уточнил я, всё же не удержавшись от лёгкой усмешки.

Морозов замер, как будто услышал заклинание. Потом чуть склонил голову и терпеливо пояснил, с тем самым видом, каким обычно разговаривают с особенно недалекими больными:

— Молоко он плохо усваивает. Пузо раздувает, и до лотка может не долететь. А вы потом объясняйте Никифору, что это был ритуал, а не издевательство. Вас за такое точно не похвалят.

Я кивнул с самым серьёзным видом, хотя губы слегка дёрнулись.

— Записал: молоко не оставлять. Белку не обижать. Домовому выражать уважение, но без кисломолочных продуктов. В общем, жить можно.

— А уж если Никифор догадается, что вы для него поставили еду как для домашнего питомца, — протянул Морозов, понижая голос до почти заговорщического, — то вовсе…

— Разозлится? — предположил я, приподняв бровь.

— Нет, — вздохнул воевода. — Куда хуже. Он обидится. А вот обиженный домовой — это уже не гостеприимный хранитель, а злопамятный сосед со скверным характером. Он не злобный, но память у него такая, что вам и не снилось. Будет эту миску с молоком вспоминать до конца ваших дней. И обязательно найдет способ напомнить.

— Типа чтобы сахар в чае с одной стороны таял, а с другой — нет? — уточнил я, уже слегка улыбаясь.

— Или чтобы часы отставали только тогда, когда вы опаздываете. Или чтобы свет моргал, когда о чём-то важном думаете. Никифор не навредит — не в его это правилах. Но мелочь за мелочью будет изводить, как капля, которая в подвале по железу стучит. Годами.

Я уселся удобнее, задумался.

— Значит, дядюшка ошибся? — удивился я. — Он прописал этот ритуал в тетради.

— Нет, — протянул воевода, задумчиво глядя в сторону, — старый князь как раз и не ошибся. Просто… он прописал ритуал приручения юного и дикого домового. Того, кто только появился, ещё не осознаёт ни своей силы, ни сути вещей. Когда они нарождаются, то бывают как котята. Любопытные, неуклюжие, диковатые. Их тогда и потчевать можно, и уговаривать, и баловать всякими вкусностями. Леденец на блюдечке для них целый жест. Лоскуток с вышивкой — почти признание. Они это ценят. Растут, учатся… привязываются. Но со взрослым домовым такие фокусы не пройдут. Он уже осознает потустороннюю реальность. У него есть дом, есть характер и… взгляды. В лучшем случае он решит, что человек просто добрый, но глуповатый. Такой, знаете, из тех, кто бабушке в автобусе конфету протягивает, потому что думает, будто это вежливо.

Я качнул головой.

— С такого взять нечего. Посмеётся да забудет. Но это ещё ладно.

— А вот в худшем… — Морозов покачал головой, — он сделает вывод, что человек его за зверушку домашнюю принял. Как Мурзика, только посерьёзнее. И за такое он обязательно накажет. Не злобно, в скорее… воспитательно. Чтобы в следующий раз знал, с кем за стол садится. И сколько стоит уважение.

Морозов горько вздохнул, который на себе испытал такое «воспитательное наказание».

— Ваш дядюшка знал, как подать дар, чтобы не обидеть, — продолжил он. — Там не в подарке суть. А в отношении. Хоть ты мед нечисти поднеси — если с уважением, с толком, да в нужное время, примет. А если из вежливости, как коту миску… считай, подписал себе головную боль на годы вперёд.

Я кивнул, запоминая. В этом доме, как выясняется, даже у дара должна быть интонация.

Морозов молча поднял крышку, под которой, как и положено в этом доме, прятался чайник. В воздух тотчас качнулся мягкий, тёплый аромат мяты, душицы и ещё чего-то еле уловимого, но незнакомого.

Владимир разлил отвар по чашкам с тем неторопливым уважением, с каким старожилы делят между собой последний кусок пирога.

— Напиток сегодня на редкость хорош, — довольно заметил воевода, устраиваясь поудобнее. — Это Никифор для вас расстарался. Чтобы вы поняли, какой он талантливый, заботливый и вообще в быту незаменимый. Даже несмотря на то, что вас пока ещё за важного не считает.

Я взял чашку, сделал осторожный глоток, который оказался горьковатым, но с лёгкой медовой нотой в послевкусии, и буркнул скорее для порядка:

— Я же клятву принёс.

Морозов криво усмехнулся:

— Вы принесли клятву дружине. А нечисть, что живет в доме, пока только к вам присматривается. Ваши с ними договоры еще впереди.

Я только покачал головой, делая ещё один глоток. Воевода же помолчал, глядя в огонь, потом тихо добавил:

— Но сдаётся мне, что он всё ещё скучает по старому князю. Они часто вечерами сидели в гостиной и беседовали. Иногда даже в шахматы играли. Порой доска покрывалась пылью, но никто не трогал фигуры до следующего хода. Иногда по неделе приходилось одному из них ответного хода ждать.

Я чуть нахмурился и признался с лёгким вздохом:

— А я вот в шахматы не особо умею.

Морозов тут же усмехнулся, глядя на меня с тем самым выражением, каким смотрят на человека, который только что наступил в тайную зону ответственности домового:

— Никифор может научить. Если вы ему по сердцу придётесь. Он, конечно, не всё сразу покажет. Сначала будет вам пешками выкладывать странные фигуры, потом на доске порядок менять… Но, если потерпите, он научит. А если совсем повезёт, то и по чуть-чуть поддаваться начнёт. Из уважения.

Я негромко рассмеялся:

— Поддавки от домового — это, пожалуй, признание на высшем уровне.

— Это уже почти договор, — подмигнул Морозов. — Даже куда крепче обычного договора.

— Я всё равно хочу нанять кухарку, — спокойно сказал я, глядя на чаинку, что кружилась на дне чашки. — Желательно не домового. Чтобы в ответственный момент опять исчезнет в стене. И секретаря тоже.

Морозов кивнул:

— Помню. Завтра займусь поиском персонала. Секретарь должен жить в особняке?

— Думаю, да, — кивнул я. — Или быть постоянно на связи. Чтобы я знал, кто куда и зачем.

Воевода приподнял бровь, усмехнулся:

— Это можно устроить. Кандидаты найдутся. Главное, чтобы у них было чутьё. А то ведь у нас здесь не канцелярия, а… — он оглядел комнату, — дом с характером. Не каждый выдержит.

— Я сам пока не уверен, выдержу ли, — заметил я, потягивая отвар.

Морозов встал, слегка потянулся и произнёс:

— Займёмся этим завтра. А сегодня пора спать, юный князь. День был длинным, и вы его отработали на полную. Даже с лешим успели пообщаться.

— С двумя, — напомнил я.

— Ну вот, — усмехнулся он. — А говорят, что первые дни на службе бывают лёгкими. Врут.

В этом я был полностью согласен с воеводой. Спорить не хотелось — ни с ним, ни с усталостью, которая словно мягким пледом легла на плечи. Я быстро допил горячий отвар, почувствовав, как он растекается теплом до самых пальцев. Перевернул чашку и поставил ее на блюдце, под одобрительный взгляд Морозова. Затем встал с кресла и направился на второй этаж.

Дом дышал ночной тишиной. Ступени не скрипели, только мягко отзывались под ногами. В своей комнате я почти на автомате разделся, сложил одежду на стул и прошёл в ванную. Холодная вода взбодрила, унесла с собой остатки дневной суеты и запах леса, костра, тревожных разговоров. Всё это оставалось позади, как будто и не со мной было.

Вернувшись в спальню, я на секунду замер у двери: на столе снова стоял ужин. Скатерть была ровно расправлена, приборы лежали точно, а запах — тёплый, домашний — разливался по комнате.

— Благодарю, — сказал я вслух, чуть громче обычного, точно зная, кто постарался. Пусть и не показывался.

Похлёбка была наваристой, с ароматными грибами, кусочками курицы и зеленью. Пирог с капустой — пышный, тёплый, будто его только что вынули из печи. На десерт было наливное яблоко, глянцевое, с тонким ароматом лета. Всё было просто. Но в этой простоте ощущалась забота. Такая, что становится немного теплее даже в совершенно незнакомом доме.

Я ел неторопливо, с благодарностью. Потом собрал всё на поднос, отнёс к двери и выставил в коридор. Не из лени — просто понял: так здесь принято.

Потом я завалился в кровать. Я вытянул руку к тумбочке, открыл ящик и достал дневник князя — тот самый, что стал мне путеводной нитью в этом странном крае. Кожа обложки потеплела в ладонях, страницы приятно шуршали, когда я перелистывал их. Записи были сделаны разным почерком, видно, писались в разные годы, под разное настроение. Где-то строго, где-то с иронией. Но все — с опытом.

Я принялся читать заметки о нечисти, что водится в этих местах. О тех, кого видят краем глаза. Кто выходит из леса только в сумерках, и тех, кто, наоборот, никогда его не покидает. Были упомянуты старые поконные правила, предостережения, наблюдения. И среди строчек — тихая мудрость: не бояться, а понимать.

Но почитать долго не удалось.

Усталость, словно терпеливый сторож, дождалась, пока я расслаблюсь, и мягко подтолкнула в спину. Веки тяжело опустились сами собой. Строки поплыли, мысли растаяли, и дневник выскользнул из рук, аккуратно упав рядом на одеяло.

Я провалился в сон без сновидений. Тихий, глубокий, будто сам дом, наконец, позволил мне отдохнуть, приняв за своего.