Глава 21 · Прогулка

Воевода оказался прав — в «Оленьем боку» действительно кормили не просто хорошо, а с душой, по-домашнему, но с таким вниманием к деталям, что каждое блюдо было достойно стола самой привередливой столичной публики.

По совету Владимира я заказал томлёное мясо, которое вышло мягким, буквально распадающимся на волокна при прикосновении вилки. Оно было приготовлено в густом, пряном соусе на основе лесных ягод: клюквы, брусники, и, кажется, капли можжевеловой настойки. На вкус соус был чуть терпким, с тонкой кислинкой, которая подчёркивала нежность самого мяса. В тарелке рядом лежали томлёные корнеплоды — морковь, ломтики запечённой репы и луковицы шалота, карамелизированные до сладковатой мягкости.

К этому подали тёплый, свежий хлеб. Плотный, из тёмной муки с семечками подсолнечника, льна и, кажется, чем-то ещё, ореховым. Он хрустел снаружи и был удивительно нежным внутри. Отламывать кусочки и макать их в соус было отдельным удовольствием.

Маленькие, румяные, с чуть золотистыми бочками пирожки оказались сытными. В одних была тушёная капуста с рыбой и зёрнышками тмина. В других — картофельное пюре с грибами и укропом. Тесто было тонким, воздушным, с лёгкой хрустящей корочкой по краю. Я не заметил, как опустела не только основная тарелка, но и блюдо с этими скромными на вид, но по-настоящему вкусными угощениями.

После такого ужина хотелось только откинуться на спинку стула и молча смотреть в окно.

— К слову, я совсем забыл вам сказать, — спокойно произнёс Морозов, разливая по кружкам свежий отвар. Аромат душицы и мяты плавно растекался над столом.

Я чуть подался вперёд, уловив в голосе воеводы ту особую интонацию, с которой обычно сообщают важное, но не спешат.

— Сегодня с утра к поместью вышли лесовики из клана Митрича, — добавил он, словно между делом.

Я удивлённо поднял бровь:

— Зачем?

Воевода поставил передо мной кружку, над которой лениво клубился пар, и ответил просто:

— Передали травяные сборы для чайного отвара. Знак уважения от Митрича новому князю.

Он говорил сдержанно, без особого акцента, будто речь шла о чём-то повседневном. Но я понимал, что такие жесты не совершаются просто так. Особенно от старого лешего, который в каждое действие вкладывает смысл, порой не сразу считываемый.

— А ещё, — продолжил Морозов, делая глоток, — отчитались. Сказали, что никаких… опасных захоронений с упырями на его территории больше нет. Всё проверили. Всё спокойно.

Я тотчас вспомнил жутких ночных гостей и невольно поморщился.

— Интересно, откуда тела вообще взялись в лесу? — пробормотал я, глядя в тёмный отвар, словно в нём можно было отразить ответ.

Воевода пожал плечами. Неторопливо, будто не первый раз об этом задумывался.

— Мало ли вариантов? — произнёс он. — Разбойный люд, может. Или в деревнях поссорились. Знаете, как бывает — выпьют, повздорят… А потом кто-то исчезает.

Он сделал глоток, не торопясь продолжать, давая мыслям осесть.

— Или браконьеры. Те тоже бывают с норовом. Уж если между собой чего не поделят, могут и прикопать, чтобы без шума.

Морозов положил ладонь на стол, словно подчеркивая сказанное.

— В любом случае, с этим вопросом теперь жандармерия разбираться должна. Всю необходимую информацию им уже передали. И отметки с места. И записи от лесовиков.

Я кивнул и жестом подозвал официанта. Он тут же подошёл, вежливо склонив голову.

— Можете принести счёт? — спросил я, доставая бумажник.

Официант покачал головой:

— Мастер Голубев оставил депозит. Счёт закрыт.

Я нахмурился, на мгновение задержав вимание на пустой тарелке. Такой жест выглядел щедро, но в нём был подтекст. Тонкий, как горечь подгоревшего сахара в идеальном десерте. Тем не менее я вежливо кивнул.

— У нас принято говорить: с паршивой овцы хоть шерсти клок, — отмахнулся воевода и положил на скатерть несколько купюр, пояснив сотруднику ресторана, — А это вам на чай. Повару передайте, что князь остался доволен.

— Хозяин велел собрать вам с собой гостинец, — улыбнулся официант и сделал знак кому-то за спиной.

Тотчас появился паренек с плетеной корзиной, прикрытой льняной салфеткой.

— Благодарствуем, — усмехнулся Морозов, принимая угощение.

Мы с воеводой поднялись из-за стола, а официант уже начал собирать пустую посуду, действуя ловко и почти бесшумно.

Выйдя из зала, мы прошли через резной тамбур и спустились с крыльца. Воздух снаружи был свежим, пахло скошенной травой.

— С такими подарками я здесь наберу лишний вес, — посетовал я. — Придется записываться в спортивный зал.

— У нас таковых отродясь не бывало, — хмыкнул воевода. — Спорт — это занятие для тех, кому работы мало. А у князя работы всегда много. Уж поверьте, зажиреть вы тут не сможете при всем желании. Ну, а если вам будет скучно, то я вас загоню на тренировочную площадку, где ваша дружина разминается. Там и развлечетесь так, что повторять долго не захочется.

— Хорошо, если так, — не стал спорить я и уселся в машину. Морозов занял место водителя, завёл двигатель и посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

— Домой, — сказал я.

Воевода молча кивнул, включил поворотник, и машина мягко выехала с парковки, покатившись в сторону выезда из городка.

* * *

Мы прибыли к поместью, когда солнце уже клонилось к закату. Небо медленно тускнело, наполняясь мягким янтарным светом, словно выцветало от долгого дня. Морозов вёл машину уверенно, как всегда спокойно, не отвлекаясь на разговоры. Видимо, понимал, что я не настроен на беседу.

Я молча смотрел в окно, провожая взглядом проплывающие деревья. Их тени вытягивались, становились всё длиннее, и от этого дорога казалась чуть теснее, будто лес пытался нас вернуть. В голове продолжал гудеть голос Голубева — размеренный, аккуратный, обволакивающий. Каждое его обещание требовало анализа. Всё это нужно было разложить по полкам и решить, как поступить. А для этого лучше всего подходили одиночество и тишина.

Машина въехала на территорию поместья и мягко остановилась возле крыльца. Щебень под колёсами хрустнул в последний раз, и двигатель стих.

Морозов обернулся ко мне не спеша:

— Прибыли, князь.

Я кивнул, отстёгивая ремень:

— Спасибо.

Открыл дверь, вышел из машины и на мгновение зажмурился. Воздух был прохладным, с ароматом земли и сырой травы. Солнце уже спряталось за кромкой деревьев, но свет ещё держался — мягкий, тёплый, уходящий в золото. Я взглянул в сторону леса. Тени среди стволов казались особенно густыми, словно притаившимися.

Сделал шаг, направившись в обход дома. Туда, где начиналась тропинка, уводящая за сад.

— Хотите прогуляться? — послышался позади голос Морозова.

Я остановился, обернулся. Он стоял у машины, не двигаясь, словно знал, что получит не самый приятный ответ.

— Да, — сказал я. — Мне нужно немного развеяться перед сном. Подышать свежим воздухом.

Воевода нахмурился, почти не заметно. Но по тому, как он сжал губы, я понял, что это не формальное беспокойство.

— Я попрошу кого-нибудь из дружины составить вам компанию… — начал было он, но я покачал головой:

— Не стоит. Я хочу прогуляться один и подумать.

Морозов подошёл ближе, понизил голос:

— Мастер Медведев, это не простой лес.

— Я не буду углубляться, — ответил я спокойно. — К тому же, Митрич отчитался, что в его владениях больше нет опасностей. Упырей, по крайней мере.

Воевода прищурился, будто взвешивая мои слова.

— Он сказал, что в лесу нет могил упырей, — возразил он. — Но это далеко не все опасности, что могут поджидать в здешних местах.

Я удивлённо поднял бровь, слегка склонив голову в сторону:

— Угодья Митрича безопасны. Разве нет? Вы так сильно не доверяете лешему, Владимир?

Морозов задержал взгляд, вздохнул глубоко, словно отмахиваясь не столько от моего вопроса, сколько от собственных опасений.

— Доверяю, — наконец произнёс он. — Но в здешних лесах даже к дружелюбной нечисти стоит относиться с уважением. Всё живое здесь помнит больше, чем нам с вами хотелось бы знать.

Он сделал шаг ближе, голос стал мягче, но тверже:

— Только держитесь лесной тропы, князь. Ни в коем случае не сворачивайте с нее! И если почувствуете хоть что-то — запах, холод, дрожь под кожей… Не геройствуйте. Разворачиваться и идти назад — не слабость. Это разум.

Я кивнул не споря. Было в его голосе что-то личное. Память, возможно. Или предупреждение, за которым стояла чья-то чужая ошибка.

— Обещаю, — тихо сказал я. — Я просто пройдусь немного. Подышу. И вернусь.

Морозов больше ничего не произнес. Только слегка сжал губы и посмотрел мне вслед, как смотрят на идущего в ночь человека, которому доверяют… но всё же предпочли бы идти рядом.

Я усмехнулся — не столько от веселья, сколько от предсказуемости ситуации. Знал: как только я скроюсь из виду, Морозов наверняка отправит за мной кого-нибудь из дружины. Не для слежки, конечно, а чтобы убедиться: князь не свернул куда не следует, не заблудился, не угодил в болото и не попался под когти какому-нибудь духу, что считает здешний лес своей вотчиной.

За домом открывался задний двор. Просторный, ухоженный, с едва заметной тропкой, уходящей в сторону леса. Слева располагалась тренировочная площадка: выцветшие от солнца и дождя манекены, деревянные колья, мешки, набитые чем-то тяжёлым. Всё по уму, в духе старой школы. Справа — садовые качели, слегка покачивающиеся от вечернего ветра, и беседка, увитая зелеными стеблями. Листья деревьев её шумели чуть громче обычного, будто обсуждали что-то между собой.

Я прошёл мимо, не задерживаясь, и ступил на дорожку, ведущую вдоль кованой ограды. Под ногами мягко пружинила трава, с редкими вкраплениями песчаных пятен. Где-то в кустах коротко пискнула птица, в ответ ей донёсся глухой отклик из глубины леса.

Я свернул, прошёл вдоль решётки и, найдя калитку, приоткрыл ее. За территорией начиналась тропа — узкая, но различимая, вытоптанная десятками ног. Я вышел за пределы поместья. Тени деревьев стали гуще, воздух — тише. А лес… лес словно ждал.

В какой-то момент я ощутил, как по спине прошёл лёгкий холодок. Будто бы невидимая рука провела ладонью вдоль позвоночника. Мурашки пробежали по коже, а волосы на затылке настороженно приподнялись. Я замер, машинально обернувшись через плечо.

У опушки было спокойно. Тихо. Может, даже слишком. Ни пения птиц, ни шороха зверя, ни шевеления листвы — только неподвижные тени и лёгкий, почти невесомый туман, как в старой фотографии, где всё будто затаилось.

Я прислушался — и всё равно ничего. Лес, казалось, задержал дыхание.

Слегка поворачивая голову, я шагнул на узкую тропу, которая сразу же взяла меня в свои объятия. Почти невидимая, но упрямая, как нить, ведущая сквозь древние тайны.

Запахи здесь были иные. Густой аромат хвои вплетался в терпкую тяжесть прелой листвы, но за ними чувствовалось что-то ещё — тонкое, сладковатое, чуть вяжущее. Почти неуловимое, но почему-то до боли знакомое. Как запах старого сундука с детскими воспоминаниями.

Ветви над головой почти не шевелились. Воздух стоял, словно охранял тишину. А я шёл вперёд — между стволов сосен и елей, укутанных сизой вечерней дымкой. Под ногами хрустели сухие сучья. С каждым шагом я всё сильнее чувствовал, как лес принимает меня — не с радушием, но с цепким вниманием. Как будто спрашивает: «Зачем пришёл?».

Я шёл по лесной тропе, неспешно, словно в прогулке, но в голове звучал хор тревожных мыслей. Размышления были простыми и душераздирающе знакомыми: «куда я попал и где мои вещи». Или, точнее — где мой прежний, понятный, безопасный мир.

Больше всего я жалел сейчас об одном: нельзя было просто всё бросить. Написать заявление и уехать. Официально отказаться от этой почётной и абсолютно безумной должности, закрыть за собой калитку и вернуться к жизни, где, при всех её минусах, тебя никто не пытался съесть — ни буквально, ни политически.

Потому что я, кажется, оказался аккурат между молотом и наковальней. А молот уже был в полёте, и вниз он несся с жутким ускорением, чтобы впечатать меня в холодный металл и размазать по нему тонким слоем. Молот — это те самые предложения от промышленников, с которыми я сегодня ознакомился. Или начал. Или сделал вид, что начал.

Очевидно: Совет не остановится на Голубеве. Завтра или послезавтра ко мне потянутся прочие представители «незаменимых отраслей», каждый с портфелем, полным бумажек и слащавых речей. Они будут наперебой доказывать, что их завод — последний шанс на процветание, что без их рудника деревни вымрут, а без их фабрики дети останутся без света, тепла и будущего.

Но я знал: стоит мне дать добро, и как сказал Морозов, мануфактуры сгинут. Причем буквально. Просто растворятся в чащах. А рабочих, если повезёт, только напугают. А если не повезёт, то их развесят на деревьях, сделав наглядную демонстрацию того, что чужим тут не рады.

И вот здесь начнётся ответ промышленников. Приказчики явятся с претензиями и угрозами. Могут даже притащить корпоративные дружины, больше похожие на частные армии. Но не обученные воевать с тем, что не поддаётся разуму. Я видел, как моя дружина с трудом справилась с десятком молодых упырей. Морозов упомянул, что мертвяки не были особо сильными. А что будет с чужаками? Они и глазом моргнуть не успеют, как отправятся к праотцам.

Это дойдёт до Императора. Потому что сотни исчезающих в лесу людей — это новость, которую не прикроешь даже самой умелой бюрократией. И тогда меня спросят. Сначала в столице. Потом и публично. Я расскажу… А что я расскажу? Про леших, что сидят за одним столом, курят трубку и спорят о лесных угодьях? Про домового, что готовит мятный отвар и жалуется на безответственность людей?

Кто в это поверит? Правильно. Никто. Меня отправят в дом скудоумия. Или, если повезёт, просто отстранят от должности, умыв руки. А на репутацию семьи ляжет жирная, мерзкая клякса. И если мне на отца с детства было, мягко говоря, всё равно, то вот на сестру… На её будущее… В таком раскладе можно будет поставить крест. Ей больше не будут верить. Не дадут работать. Не пустят учиться. Родственница сумасшедшего — прекрасный штамп, чтобы перечеркнуть все перспективы.

И если я попытаюсь замолчать участие нечисти, всё станет ещё хуже. Потому что тогда меня обвинят в халатности. Шутка ли: люди умирают, а князь молчит. Скрывает. Отворачивается. Не справляется.

И тогда острог на долгие годы. Или бессрочная ссылка.

Я вздохнул. В груди сжалось. Лес вокруг будто это услышал и затаился ещё сильнее. Шорохи стихли. Осталась лишь узкая тропа, хруст под ногами и щемящее чувство, что всё это — ещё только начало.

От самой мысли о каторге я поёжился и, почти неосознанно, пробормотал вслух:

— Тяжела княжеская доля…

Слова прозвучали глуповато, почти комично, но в них была вся суть. Потому что с одной стороны, если уступить промышленникам, то рискую сгинуть в этом лесу вместе с их стройками и охраной — а потом и в тюрьме оказаться, если выживу. А если им отказать — Совет, наверняка, не промолчит. Скорее всего, объединится. Кто-то за спиной нажмёт на нужные рычаги, пустит слухи, начнёт жаловаться в столицу. И всё — результат будет тот же. Только уже без всякой мистики.

Тоже долгая каторга. Но политическая.

Две вороны с громким хлопаньем крыльев вспорхнули с ветки, выдернув меня из вязких, тревожных мыслей. Где-то над головой скрипнула сухая сосновая ветка, будто от тяжести невидимого наблюдателя.

Мысль о том, как бы не угодить в каторгу, продолжала зудеть, но наконец-то, среди мрачного вороха предположений и безвыходности, вспыхнула одна, вполне себе внятная идея. Я даже позволил губам растянуться в довольную улыбку. Пусть план был сырой, пусть опасный — но это уже хоть что-то. А значит, сегодня этим и займусь.

Я остановился, огляделся. И только теперь заметил, что тропа, по которой я шёл, изменилась. Ноги сами свернули, пока я витал в мрачных размышлениях, и теперь я стоял на почти незаметной боковой дорожке. Влажная хвоя пружинила под подошвами, воздух стал прохладнее, тянуло землёй, сырой древесиной и старым, уже остывшим костром. Где-то в стороне ухнул филин, приглушённо, как будто пытался о чем-то меня предупредить.

Но было тихо. И удивительно спокойно.

Между двумя толстыми соснами, в просвете стволов, вдруг мелькнул блик от огня. Я, не раздумывая, шагнул ближе — и вышел на узкую полянку, почти идеально круглую, будто лес сам расчистил её под важную встречу. В центре её, окружённый тенью деревьев, горел костёрок. Огонь был неяркий, но устойчивый, как будто кто-то подбрасывал в него точно выверенные поленья нужной породы.

У костра на поваленном дереве сидел седой, сухощавый дед. На нём была выцветшая серая рубаха, перетянутая в поясе ремешком, и простые холщовые штаны. В руке он держал трубку, из которой лениво струился сизый дым. Взгляд у него был усталый, внимательный. Такой взгляд, будто он видел этот костёр уже сотню раз, и всё же находил в нём что-то новое.

Возле его ноги, чуть сбоку, стояла прислонённая к стволу дубина. Внушительная. С такими, пожалуй, положено бегать за медведями. Или за тем, кто хуже медведя.

Митрич, а это, конечно же, был он, не шелохнулся, пока я стоял на краю поляны, словно примеряясь — подойти или оставить его в покое. Но он вдруг, будто почувствовав мой взгляд, поднял глаза и уставился прямо на меня. Улыбнулся. Устало, чуть иронично, по-доброму. Пригладил усы, кивнул самому себе и лениво махнул рукой, приглашая подойти.