Глава 22 · В ночном лесу…

Я понял: маскировка раскрыта. Бесполезно было стоять и притворяться частью пейзажа. Так что я вздохнул и вышел из тени деревьев, приблизился к костру, остановился напротив и склонил голову в приветствии:

— Мир вашему дому, мастер Митрич.

— И тебе долгих лет, юный князь, — отозвался старик и выпустил в сторону леса плотное колечко дыма. — Никак на прогулку перед сном отправились?

Голос у него был мягкий, с хрипотцой, словно у старого рассказчика, привыкшего говорить мало, но по делу.

Я кивнул. Не споря и не оправдываясь.

— И сбился с тропы, — произнёс леший спокойно. Не спрашивая. Скорее, утверждая, как нечто очевидное.

— Сам не заметил, — признал я с лёгким вздохом. — Я без злого умысла. Тут тихо… спокойно. И думается лучше.

Митрич коротко хмыкнул, пыхнул трубкой, выпуская в темнеющее небо кольца сизого дыма. Они медленно поднимались к верхушкам сосен, теряясь в их ветвях.

— Дело хорошее, подумать-то, — сказал он наконец. — Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет.

Я сел рядом, на ствол дерева, упавшего, похоже, много лет назад. На удивление, оно оказалось сухим и чуть тёплым, будто само предлагало отдохнуть. Спина сразу расслабилась, плечи отпустило. Я посмотрел на костёр.

Митрич же неспешно наклонился, подбросил несколько веток, и пламя радостно вспыхнуло, приняв подношение. Огонь зашептал, засуетился, стал скользить по тонким сухим ветвям с голодным удовольствием.

Мы помолчали. Спокойно, без напряжения. Ни один из нас не стремился заговорить первым.

Пламя плясало, отражаясь в глазах старого лешего. В его зрачках горели отблески костра, но в какой-то момент в этих бликах промелькнуло что-то большее. Будто на миг ушла людская личина, и проступила истинная природа — старая, лесная, сильная, чужая. И всё же… не враждебная. Пугающе честная.

Но уже через секунду всё снова стало привычным: седой дед, выцветшая рубаха, улыбка с прищуром. Будто бы ничего и не было. Но я видел. И это заставило меня держать спину чуть прямее, а голос внутри головы на миг стих.

— Спасибо за то, что лес проверили и убедились, что упырей не осталось, — сказал я после короткой паузы, чтобы нарушить молчание. Голос получился спокойным, но в нём всё же прозвучала благодарность — без лишней торжественности, по-простому.

Митрич чуть наклонился вперёд, ковырнул в костре палкой, поправляя ветки, чтобы не дымило, а горело ровно. Огонь послушно затрещал, затянулся ярче.

— Я понимаю, что с людьми лучше в ладу жить, — размеренно, будто взвешивая каждое слово, отозвался он после небольшой паузы. — Сегодня я вам помогу, завтра вы мне. Так и выстраиваются добрососедские отношения.

Голос у него был тёплый, почти как у старого деревенского соседа, который всё видел, всё знает, но никого не торопит. Я кивнул, глядя в огонь.

— И за отвар спасибо, — продолжил я.

Митрич улыбнулся уголком рта, будто похвалили не его, а какого-нибудь смекалистого родственника.

— Пейте с удовольствием, — спокойно произнёс он. — Я ещё сбор передам. Есть у меня один — для ночей, когда мысли тревожат. Иной раз лучше сна, потому как даёт покой, а не забытьё.

Я немного помолчал, подбирая слова, бросив в огонь небольшую сухую веточку. Та ярко вспыхнула, будто тоже хотела сказать что-то по теме. Наконец, я выдохнул и продолжил:

— Сегодня ко мне приезжал один представитель товарищества лесоперерабатывающих мануфактур. Хочет поставить несколько мануфактур у болот.

Митрич приподнял бровь, потом усмехнулся, чуть прикрыв глаза, будто услышал старую, до боли знакомую песню.

— Хитры промышленники, — произнёс он. — Там редкая северная берёза растёт. Прочная, легкая. Долго хранится, не коробится, не ведёт. Её давно присмотрели. Одно время мои лесовики там часто дежурили. Браконьеров гоняли, кору считали, следы отмечали. А потом вроде стихло. Я уж думал — успокоились. А они, значит, решили с другого края зайти… И официально всё оформить, с печатями и бумагами, — хмыкнул он и снова затянулся трубкой.

Я кивнул, начиная понимать, в чем дело. Северная береза была изкорослая, но очень ценная. Из неё делали мебель, музыкальные инструменты, и кое-что ещё, что приносило хорошую прибыль.

Митрич тем временем обернулся ко мне, смотря чуть пристальнее. В его взгляде не было упрёка — только живой интерес, настороженность и что-то вроде лёгкого испытания.

— А вы что ответили, князь?

— Пока ничего, — протянул я, сдвигая брови. — Но их представитель очень настойчив.

— Угу, — кивнул леший. — Бывает. Настойчивость — первый шаг к беде, если разум за ней не поспевает.

Он говорил без нажима, как бы между делом. Но я уловил в его голосе осторожное предупреждение. Не злое, скорее отеческое. Как будто намекал: посмотри внимательнее, прежде чем подпишешься под чужими словами.

Митрич насупился. Линия бровей у него стала тяжёлой, словно сама природа выразила через него тревогу.

— Большое количество людей в лесу очень много шума вызывает, — произнёс он после паузы, неспешно, будто подбирая каждое слово. — Лес такого не любит. И ему плевать, кто там подписывал бумаги. Пилить эти ваши люди будут не как местные. Наши понемногу берут, и сами потом сажают. Чтобы не иссякло. Чтобы было, что детям оставить. А от промышленников только мертвые делянки остаются. Мусор. Обломки. Пепел.

Я чуть подался вперёд.

— А если эта берёза… ну, если разработка будет выборочной, только в определённых зонах?

Но Митрич покачал головой. Усталое движение, не злое, а скорей горькое.

— Поймите, князь, — сказал он тише, — даже если я добро дам, в лесу да на болотах не только мы живём. Здесь много старого народа. Древнего. Иной раз и я сам их стороной обхожу. А для некоторых та самая северная берёза — не просто дерево. Священное оно. Живое. Как оберег.

Он помолчал, вглядываясь в костёр. Пламя плясало, точно отражая сказанное.

— На этой почве конфликты начаться могут. А за других лесных жителей мой клан ответа не несёт. Нам бы за растениями да живностью уследить. Мы с вами соседствуем, князь. А с ними — лишь границей делим тропы. И не всегда знаем, где их тропы проходят.

Я кивнул, давая понять, что услышал. И принял к сведению. Потому что в этих местах слова, сказанные у костра, часто значили куда больше, чем целые кипы печатных договоров.

И в этот миг, когда пламя костра только успокоилось, где-то в глубине леса донёсся глухой, сдавленный крик — короткий, рваный, будто полный боли. Я вздрогнул. Митрич молниеносно вскочил на ноги, и его сухая ладонь с неожиданной резкостью ухватила дубину. Она, будто часть его тела, сразу ожила в пальцах.

— Что это? — удивлённо спросил я, приподнимаясь.

— А сейчас и узнаем, князь, — ответил леший, и голос у него стал настороженным. Не испуганным, а скорее сосредоточенным. Он сделал шаг вперёд и провёл ладонью по воздуху, словно чертя что-то невидимое. В ту же секунду в траве перед нами появилась тропа — узкая, будто вытканная из паутины и света, её не было секунду назад. Митрич ступил на неё, и я, не раздумывая, последовал за ним.

Стоило мне ступить, как всё вокруг будто застыло. Лес не шевелился. Ни одна травинка не качалась. Даже звук наших шагов исчез — мы словно вошли в другое пространство, где всё замерло, затаив дыхание. Ни ветра, ни щебета, ни скрипа ветвей. Только ощущение, что лес сам прислушивается.

Мы шли быстро, и путь занял меньше минуты, хотя по внутреннему ощущению это были долгие, вязкие мгновения. Тропа вывела нас в глухую чащу, где трава поднималась до пояса. В её самой сердцевине, вдавленный в землю, корчился от боли человек. Молодой парень, не старше двадцати. Его лицо было багровым, жилы на лбу натянулись, как струны, кожа блестела от пота.

Митрич шагнул вперёд. Дубину из рук он выпускать не стал — держал прочно, с каким-то древним упрямством. Его лицо омрачилось. Брови сдвинулись, взгляд стал тяжёлым. Он медленно обошёл парня по дуге, пристально его рассматривая.

— Это не твой, князь? — хмуро уточнил леший не оборачиваясь.

Я качнул головой, впервые за долгое время почувствовав, как по спине пробежал холодок.

— Помогите, — просипел парень, — не нарочно, я… я не хотел…

Голос его был хриплым, как будто горло сдавил узел из страха. Он судорожно попытался подняться, но снова осел в траву, сжав зубы от боли. На его лице не было уже злости — только испуг и растерянность, свойственные тем, кто внезапно понял, что сделал глупость, и расплатился за неё.

Митрич шагнул ближе, и в его движениях не было ни гнева, ни особой спешки. Он встал рядом, посмотрел сверху вниз на человека. Дубину он всё ещё держал, но не угрожающе — скорее как символ, как напоминание, что в этом лесу власть не у тех, у кого капкан, а у того, кто здесь с рождения.

— Сам поставил. Сам и влез, — спокойно, почти устало произнёс леший. — Не с добрым шёл, вот и получил.

Он присел рядом с ним, и голос его стал ниже, глухим, будто прорастал из самой земли:

— Зря ты этой ночью пришёл в мой лес, — сказал он. — Совсем позабыл, что у него есть хозяин.

Из высокой травы донёсся звонкий лязг. Это сработала охотничья защёлка, разжавшаяся, будто сама поняла, что свое дело выполнила. Парень вздрогнул, оперся о землю и с трудом поднялся на ноги. Хромая, он взглянул на Митрича — взгляд был испуганным, но уже не вызывающим. А потом перевел испуганный взгляд на дубину. Понял, что лучше не искушать судьбу, и, не говоря ни слова, развернулся, тяжело пошёл прочь.

Митрич молча проводил его взглядом, выпрямился и опёрся на дубину.

— Браконьер, — тихо сказал он, будто самому себе. — Зверя хотел взять, а сам в свой капкан попал. Это у них бывает. Лес возвращает по мере.

Он не злорадствовал, а просто констатировал.

Я ничего не ответил. Лишь стоял, слушал, как вдали стихает хруст веток, как уходит прочь тень в человеческом обличье, оставив в лесу запах крови, стыда и страха.

А потом произнёс тихо, почти для себя:

— Надеюсь, он не заблудится и его не сожрёт зверьё.

Митрич покачал головой, и уголки губ его чуть дрогнули.

— Добрый ты, князь.

Я не улыбнулся. Просто выдохнул:

— Просто хочу, чтобы всё было по закону. Утром я направлю в окрестные деревни жандармов, и если он не умрёт от потери крови — то отправится в острог за нарушение. За браконьерство.

Леший усмехнулся. Медленно достал из-за пазухи свой кисет, выудил трубку. Набил её, чиркнул кремнём и сделал несколько неторопливых затяжек. К небу потянулись сизые кольца дыма, будто в лесу что-то вздохнуло тяжело и древне.

— Иногда мне кажется, — проговорил он, не глядя на меня, — что ваши людские законы куда страшнее, чем покон. Держать человека в сыром каменном мешке несколько лет, в надежде, что он выживет и перевоспитается… Такое не придумал даже мой народ.

Я пожал плечами:

— Порой это работает. А иногда… просто напоминание о сыром каменном мешке действует на человека очень убедительно.

Мы снова замолчали. На какое-то мгновение мне показалось, что весь мир сузился до огонька в трубке, до дыхания леса и до взгляда старого хранителя.

Леший покачал головой, будто размышляя о чём-то своём. Затем неспешно полез в карман, нащупал там что-то и вытащил небольшой серый клубок. Он выглядел обыкновенно — словно моток пряжи, выцветший от времени и солнца. Только когда он положил его мне в ладонь, я понял: вещь эта не простая.

Клубок оказался тёплым. Живым. Пульсирующим, словно в нём билось крохотное сердце. Тепло не обжигало. Скорее успокаивало, как ладонь, приложенная ко лбу в лихорадке. Я машинально сжал его пальцами.

— Вот, — сказал Митрич спокойно. — Ягиня просила передать. Если вздумаешь поговорить — брось его на землю, он выведет к её дому. Сам не дойдёшь. И даже я не смогу вывести. Ее тропа особенная, не каждому открыта.

— Спасибо, — кивнул я.

Покрутил клубок в ладони, всматриваясь в тусклый ворс.

Если Митрич, хозяин леса, передаёт что-то «от неё», и делает это так — почти с почтением — значит, та самая Ягиня не просто странная старуха с посохом. Не безумная отшельница, а нечто куда большее. И, возможно, опаснее, чем я думал.

— А эта Ягиня… — начал я, осторожно подбирая слова.

Митрич выпустил колечко дыма, проводил его взглядом и хитро посмотрел на меня из-под кустистых бровей.

— Ягиня понимает куда больше, чем кто-то из нас, старого народа, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Она давно на свете живёт. Многое видела, многое знает. Потому и может мудрый совет дать. А может — и показать то, что другим недоступно.

— Вот оно что, — протянул я.

Теперь я начинал понимать, к чему ведёт Митрич. И что встреча с ведьмой может оказаться не капризом случая, а частью какой-то цепочки.

Леший взглянул вверх, туда, где в просветах между ветвями темнело вечернее небо. В высоких кронах деревьев что-то зашуршало, будто согласившись с его словами.

— Поздно уже, — произнёс Митрич спокойно, но с мягким нажимом. — Пора вам в поместье возвращаться. А то неровён час, воевода и дружина начнут волноваться. А как начнут — так и шум пойдёт по всему лесу. Ещё кого-нибудь разбудят ненароком.

— А… — открыл было я рот, чтобы уточнить насчёт охраны.

— А тот, что вас сопровождал, уже домой отправлен, — перебил леший, и в голосе его проскользнуло что-то вроде лёгкой насмешки. — Он на поляне вас потерял, переполошился. Начал шум поднимать, на деревья кричать. Ну лесовики ему и объяснили, где вы и что с вами всё в порядке. Успокоили, проводили к опушке. Ушёл, сердешный, чуть не плача. Наверно беспокоиться, что Морозов его заругает. Он у вас справедливый, но порой суровый.

Я опустил взгляд на часы, и у меня невольно приподнялась бровь. Всего-то хотелось немного пройтись, подышать вечерним воздухом, а по факту «немного» обернулось почти четырьмя часами. Неудивительно, что ноги гудели, а голова наливалась ватой усталостью.

— Да, пора домой, — пробормотал я. — Спасибо за компанию, мастер Митрич.

— Не за что, — усмехнулся тот, вставая следом. — Лес — он сам выбирает, с кем и как поговорить. А если ты услышал — значит, не зря пришёл.

Мы двинулись обратно. Митрич шёл медленно, неторопливо, будто не спешил прощаться с лесом. Я следовал за ним, стараясь не шуметь, не спотыкаться, не задеть чужое. Пару раз леший сворачивал с тропы на узкие, едва различимые стежки, скрытые в густой траве. Они вились, как нити, и, будь я один, то наверняка заблудился. Но с Митричем всё было иначе. Казалось, что лес сам расступается перед ним.

Даже таким размеренным шагом, мы добрались до ограды поместья минуты за три. В какой-то момент, между деревьями мелькнули знакомые кованые линии ворот, за которыми ждал дом. Я обернулся, чтобы сказать что-то ещё, но Митрич уже остановился.

— Здесь я с вами прощаюсь, князь, — произнёс он спокойно.

— До встречи, мастер Митрич, — ответил я так же просто.

Он кивнул. Легко, будто прощался не впервые. Затем развернулся — и исчез между елей, без звука, без шелеста, словно растворился в вечерней тени.

Я остался один у самого края поместья. В кармане лежал теплый клубок. Я коснулся его сквозь ткань и поднял взгляд.

Дом стоял, как и всегда, тихий и живой. Его окна сияли мягким жёлтым светом, обещая тепло и покой. Из трубы поднимался ровный столбик дыма. Внутри кто-то, возможно, уже готовил мне ужин.

Я улыбнулся себе под нос и шагнул к воротам.