Глава 25 · Старший народ

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но вдруг осёкся. Потому что заметил, как одна из прядей её тёмных волос вдруг стала серебряной. Не седой — а именно серебряной, светящейся, как паутина в утреннем тумане. И на самое короткое, едва уловимое мгновение сквозь её лицо проявился другой образ.

Но я успел увидеть глаза. Глубокие, почти бездонные. И взгляд, который смотрел словно сквозь меня, но в то же время будто заглядывал в самую душу. Такой бывает у тех, кто живёт на этом свете очень, очень долго. И в тот миг я понял: передо мной не просто девушка с клубком в руках. Передо мной стоит кто-то гораздо более древний.

— А это ведь… ты… то есть вы… — начал я, растерявшись, и сразу понял, как глупо звучит мой голос. Девушка рассмеялась — легко, почти звонко, но в этом смехе послышалось что-то до боли знакомое.

— Ожидали увидеть скудоумную старуху, которая приходила на совет? — спросила она с усмешкой.

— Вы, наверное, её внучка, — неуверенно предположил я, надеясь, что смогу сгладить возникшее неудобное положение. Но слова только подлили масла в огонь: хозяйка дома снова рассмеялась, теперь уже чуть громче, с тем грудным хрипом, что я однажды уже слышал.

И в этот миг до меня дошло. Смех. Не похожий, а тот самый, что однажды разнёсся по зале совета, когда кто-то сказал нечто особенно нелепое. Я тогда подумал: старуха, что явилась с болот, смеётся так, будто знает обо всех нас больше, чем мы хотели бы. И вот теперь — тот же звук, но из молодых губ.

Я почувствовал, как заливаюсь краской.

— Прошу прощения, — тихо выдавил я. — И в мыслях не было вас обидеть…

— Брось, — отмахнувшись, мягко отозвалась она. — Никто бы не смог увидеть. И уж тем более заподозрить, что это я и есть.

Хозяйка дома снова посмотрела мне через плечо, будто кто-то всё-таки мог появиться следом, и, не дождавшись никого, чуть прищурилась:

— Не ожидала, что ты явишься один. Неужто сумел от воеводы уйти?

— Конечно смог, — буркнул я, насупившись. Как мальчишка, которого застали за чем-то дерзким, но правильным.

— Я от дедушки ушёл… и от бабушки… — пробормотала Ягиня себе под нос, словно цитируя кого-то, кого лучше бы не вспоминать, и тихо вздохнула. — Ну, раз один ко мне пожаловал, то проходи. Накормлю, напою…

— А можно без этого? — на всякий случай робко уточнил я, не двигаясь с места.

Девушка нахмурилась. Брови у неё сошлись чуть суровее, чем хотелось бы, и голос сразу стал тоном ниже:

— Чего это? Али брезгуешь? Считаешь мой дом недостойным? И угощения тоже?..

— Нет-нет, — вскинул я ладонь, чтобы её остановить, прежде чем она решит, что я оскорбил весь род её, и ещё соседей впридачу. — Просто… после «накормлю-напою» обычно идёт «спать уложу». А я, признаться, не готов к такому повороту событий.

Ягиня прищурилась, чуть склонила голову, будто изучая меня как особо странную траву, что выросла не там, где положено.

— Не готов, значит, — протянула она, усмехаясь. И, скрестив руки на груди, добавила с тёплой, почти домашней насмешкой: — То есть ты полагаешь, что я каждому встречному такое предлагаю? Безо всякой предварительной помывки в котле, в печи, без ароматных трав и отворотов?

Я уже открыл рот, но она не дала вставить ни слова:

— Или ты, может, считаешь, что настолько хорош собой, что я тут же соберусь в невесты и побегу звать жёнок из болот, чтоб свадьбу с тобой справить?

Я не выдержал и слегка усмехнулся. Было в её словах что-то одновременно и дерзкое, и подкупающе искреннее. И всё же сделал полшага ближе, к крыльцу.

— Да я, скорее, решил подстраховаться, — сказал я, спокойно. — А то с вами, уважаемыми, лучше заранее расставить границы. Вдруг потом поздно будет.

— До чего ж ты на своего прадеда похож, — вдруг с улыбкой сказала она, глядя на меня чуть прищуренно, с тем самым выражением, каким смотрят на старый портрет, что неожиданно ожил.

— На дядьку, — машинально поправил я, припоминая запутанную родословную.

— И на него тоже, — легко согласилась она. — Но на прадеда больше. Он тоже женитьбы боялся больше, чем лесного пожара. Всё ему казалось, будто за каждым поворотом прячется невеста с веником в одной руке и венцом в другой. Говорил, что чувствует запах супружества за версту.

Она облизнулась — чуть демонстративно, нарочито театрально, и уже с пониженным голосом, будто делилась секретом, добавила:

— Что там с этой его руки — одни кости. А сердце — жёсткое. То ли дело печень…

Она мечтательно посмотрела куда-то за мое плечо и я не сразу понял, что она пошутила. Кажется, даже побледнел. Не то чтобы сильно, но внутренняя дрожь заставила чуть отпрянуть.

Она, заметив это, радостно хихикнула. Легко, беззлобно, как будто всё шло по плану:

— Ой, да ладно тебе. Не первый ты из своей семьи, кому я нервы пощекотала. Но какой же ты забавный, — сказала она, глядя на меня с умилением. — Неужто ещё не понял, что ты меня как жених не интересуешь?

Я слегка оторопел, но она не дала мне и слова вставить:

— Не хватало мне с князем в любовь играть. Мы же с тобой потом весь мир поломаем.

— Это почему же? — нахмурился я, чуть сдвинув брови.

— Потому что по-другому не получится, — Ягиня развела руки в стороны, будто собиралась обнять сразу и лес, и реку, и небо над головой. — Нам ведь с тобой ругаться нельзя. А у супругов без битой посуды никак не обходится.

Я уже почти успел представить, как мы спорим, а с полок с грохотом летят глиняные миски. И от этой картины стало чуть неуютно.

— Значит, у нас с вами… мир? — уточнил я осторожно.

— А вот это мы сейчас узнаем, — хмыкнула она и сделала шаг в сторону, пропуская меня в дом. — Проходи.

Я на секунду задержался на пороге. Внутри пахло сушёными травами, тёплым деревом и чем-то сладковатым — возможно, мёдом. Или тем, что варится для тех, кто пришёл не просто в гости. Но спорить не стал: мир так мир. И перешагнул порог.

Дом был небольшой, и обстановка в единственной комнате была простой. Выбеленная русская печь в центре комнаты, покрытый скатертью стол, в углу расположился сундук.

Под потолком на массивной балке висели пучки сушёных трав, которые слегка покачивались от сквозняка: зверобой, мята, тысячелистник. Вдоль стен, аккуратными рядами, стояли полочки с баночками и коробочками из бересты. Некоторые были перевязаны нитками, на других виднелись чернильные метки.

На столе, как по какому-то сказочному умыслу, стояло блюдечко с голубой каймой. В самом центре лежало наливное яблоко. Красное, глянцевое, с ещё свежим зелёным листочком на черенке. Казалось, его только что сорвали — и положили сюда не ради угощения, а как знак: ты здесь не случайно. Впервые за весь день я почувствовал, что пришёл туда, куда нужно. И тревога отступила.

Я медленно сел на лавку, чувствуя, как доски подо мной отозвались лёгким скрипом. Снял рюкзак и поставил его рядом, аккуратно, не торопясь.

Ягиня подошла к печи, вынула закопченный на дне чайник, налила в глиняную кружку отвар, и поставила ее передо мной.

— Спасибо, — произнес я и взял кружку обеими ладонями.

Хозяйка дома улыбнулась и напротив, глядя на меня и словно ожидая, пока я заговорю.

Я поднёс кружку к лицу и вдохнул аромат. Первым чувствовался сушёный зверобой, горьковатый, чуть смолистый. Затем я уловил мяту, но не свежую садовую, а дикую, с берегов реки. Затем раскрылся лёгкий оттенок подмаренника, напоминавший старый мёд.

— Пей, князь. Не бойся, не отравлю.

Голос у неё был ровный, даже чуть насмешливый. Но в ней не чувствовалось злобы — скорее, лёгкое испытание, как будто она смотрела, с какой ноги я войду в её дом: с правой или с левой.

Я сделал осторожный глоток. Вкус сразу обжёг неожиданной горечью. Такой, как бывает у трав, собранных в самый конец лета, когда солнце уже выжгло их сочность, но оставило в стеблях силу. Потом, словно из глубины, поднялась тёплая мягкость — не сладость, нет, а что-то более основательное, как тепло шерстяного платка на плечах. А затем пришло послевкусие — долгое, тянущееся, с лёгким налётом можжевеловой ягоды. Сухой, почти еловой, но с какой-то упрямой свежестью.

— Вкусный отвар, — произнёс я, глядя в кружку, и сделал ещё один глоток.

— А его вкус зависит от того, с какими намерениями ты пришёл, мастер Медведев, — сказала Ягиня, не отрывая от меня проницательного взгляда. И мне показалось, что слово «мастер» она нарочито выделила. Но не как Осипов выделяет слово «регент», чтобы подчеркнуть мой статус, а с какой-то другой интонацией. Заметив мою реакцию, хозяйка дома улыбнулась. Спокойно, с той самой уверенностью, что бывает только у тех, кто и сам этот отвар готовил, и уже не раз видел, как он действует.

— Задумал бы ты чего худое — то уже корчился бы на полу и желчью давился.

Я замер. Кружка потеплела в ладонях, как будто напоминая: вот она, твоя правда, в самом напитке. Я уставился на тёмную жидкость, пытаясь угадать, сколько в ней трав, сколько заклятий. И понял, что она не шутит.

— Но ты ведь пришел сюда не для того, чтобы попробовать сбор?

— Не для того — согласился я и вынул документы из рюкзака. — Я хотел спросить… можно ли как-то договориться. С нечистью и промышленниками. Найти компромисс между лесом и фабриками. Чтобы никто не страдал.

Я протянул бумаги в ее сторону, но Ягиня только неглубоко вздохнула и покачала головой:

— Не будет такого, князь. Не в этих землях.

Я обреченно кивнул:

— Но если не я подпишу, это сделает Совет. Или Империя. Деньги решают многое. И даже люди будут «за».

— Люди всегда будут за то, что обещает лёгкую жизнь, — спокойно сказала она. — Но лёгкая жизнь не значит долгая. Совет хочет выгоды для себя. Остальное их мало волнует.

— Когда придут мануфактурщики, начнется война. И…

Я едва не сказал слово «нечисть», но Ягиня мягко предложила другое словосочетание:

— Старший народ.

— Старший… народ уничтожат. Всех, особо не разбираясь, кто «за», а кто против «людей». Убьют Иволгина, Митрича, вырежут их кланы…

Ягиня покачала головой:

— Старший народ на то и старший, князь, что умеет он куда больше, чем люди. Даже те, кто владеет силой. Они живут в мире с людьми. До поры. Но если вы нарушите условия, они ответят.

— Людей много, — возразил я. — Мы владеем силой куда мощнее, чем заклятья. А еще они могут сжечь здесь все. Осушить болота. Отравить землю. Уничтожить все, что дает силу старшему народу. Осквернить все, что ему дорого, чтобы выжить тех, кого не смогут убить.

Ягиня на секунду задумалась. Затем нехотя кивнула:

— Люди могут. Но от этого станет только хуже, мастер Медведев. Это не совсем обычный лес. Это место, где тысячелетиями жило то, о чем люди знают из сказок и легенд. Этот лес живет по своим правилам, и люди ему не указ.

— Но…

— Этот лес не угроза людям, князь, — мягко перебила меня Ягиня. — Он защищает людей от того, что скрывается в самом его сердце.

Она провела рукой над яблоком. И оно будто ожило, покатилось по кромке блюдца, и на гладкой поверхности появилась дымка, в которой проступили образы.

Я увидел огромный дуб, ствол которого был толщиной в избу. КС черной, изломанной, как высохшее русло реки корой. Ветви уходили вверх и в стороны, теряясь в тумане, будто поддерживали небо. Корни вылезали из земли, как тела старых змей, оплетали себя и возвращались вглубь, будто держали не только лес, но и весь мир.

— Это то, что в легендах называют мировым древом, — произнесла Ягиня. — Оно обьединяет Явь и Навь. Наш мир и мир подземный. Когда здесь появился… старший народ, на этой земле уже существовала жизнь. Которая была куда страшнее, чем лешие и домовые. Старший народ долго воевал с ними. Но даже мои предки не смогли их убить. Только усыпить и заточить в темницы, в этом лесу. И если Лукоморье падет, а старший народ погибнет…

Картинка на блюдце сменилась, словно кадр в телевизоре. И я увидел искривлённую тень, спящую под полом деревянной избы. Как будто кольцо черного дыма, свернувшееся в темноте. И только спустя несколько мгновений я разглядел силуэт отдаленно похожий на человеческий. Оно беспокойно ворочалось, а затем резко повернуло голову, уставившись на нас. И я увидел единственный глаз существа. Глаз без зрачка. Белёсый, как у варёной рыбы. В этом взгляде не было ничего кроме лютой злобы. Словно существо увидело меня. Запомнило и теперь будет долгие году ждать встречи. И от этого взгляда я отпрянул от стола, потеряв равновесие и едва не упав на пол.

— У вашего народа есть одна поговорка, — продолжила Ягиня. — Не буди Лихо, пока оно тихо. Такие пословицы появляются не на пустом месте.

— Это и есть то самое Лихо? — уточнил я.

— Оно спит, — сказала Ягиня, тихо. — И сон его в последнее время все более беспокойный.

Я смотрел, и видел, как Лихо шевелится, меняя положение. Один из чёрных пальцев, слишком длинных и тонких, как прут, медленно шевельнулся, скребя по доске снизу. На мгновение мне показалось, что оно чувствует свет. Но потом существо снова затихло, свернувшись змеиным кольцом.

Кадр сменился. И я увидел каменную комнату, в которой царила темнота. Только слышно было, как размеренно капают где-то капли воды. В одну из стен были вмурованы толстые, чернёные цепи, с вплавленными в звенья рунами. Цепи, которые сдерживали существо. Тело его было сухим, как береста. Лицо — вытянутое, без губ, только кожа, натянутая на кости. Волос не было. Он не шевелился. Но я знал: он чувствует, что мы за ним наблюдаем

Этот монстр был одет в парчовые одежды, некогда богатые, с остатками золотой вышивки. На груди была застёжка, похожая на птичью лапу.

— Он сидит в заточении множество тысячелетий. Он не ест. Не говорит. Только сидит. Ждёт, когда старшего народа не станет. И цепи, что сковывают его древними заклятьями, падут. Темница откроется, и он вырвется на свободу.

Я опустил взгляд. И в этот момент заточенный пошевелился.

Длинные, почти прозрачные пальцы дрогнули. Один раз. Этого было достаточно, чтобы холод пробежал по спине.

Внутри меня что-то холодело. Потому что эти существа были куда старше Империи и даже того народа, который Ягиня называла «старшим».

— Они появились здесь еще на Заре Времен, — продолжила Ягиня треснувшим голосом. — Они правили этим миром. И теперь, они ждут, когда люди допустят ошибку. Чтобы вернуться и превратить этот мир в руины.

Я отвёл взгляд. Поверхность блюдца снова стало обычным фарфором. Но казалось, что боковым зрением я до сих пор вижу, как шевелятся эти осколки старого мира.

— Это малая часть того, от чего защищает людей этот лес, — сказала Ягиня. — Сейчас все они спят, потому что старшие усыпили их. Лесовики, болотные, полевые. Потому что только они умеют это делать. Они знают старые способности, которые не под силу людям. А делиться с людьми знаниями никто не станет. И если мой народ перебьют, если люди решат, что старших надо вырезать — Древние проснутся. А их некому будет победить.

Я молчал. В голове щёлкало одно: что-то слишком большое за этим лесом. Слишком древнее.

— Это Лукоморье, князь, — продолжила Ягиня. — Не просто лес. Здесь граница, что пролегает между двумя мирами. И если тот, древний мир, прорвется сюда — живые позавидуют мертвым.

— Я не думал, что это будет так… — начал я после паузы и запнулся.

— Трудно? — подсказала она с сочувствием.

Я кивнул.

— Будет ещё труднее, — сказала она просто. — Только ты теперь часть этого, князь. Хочешь этого, или нет. И равновесие соблюдать придется. Потому что если не ты — то кто?

Я сделал глоток отвара. Поставил на стол пустую кружку. А затем встал с лавки, молча поклонился хозяйке дома. И вышел на крыльцо. Снаружи никого не было. Только речка неслышно текла за домом, как будто подслушивала разговор. А над лесом сгустилась тень. Тихая, но живая. Как дыхание спящего зверя, которое надвигалось на Северск.