Глава 24 · Дорогой сказок

Морозов въехал на территорию поместья, когда солнце уже перевалило за зенит. Полдень остался где-то позади, и свет потихоньку становился теплым. Машина остановилась у крыльца. Морозов на миг задержал взгляд на мне, но ничего не сказал.

— Спасибо, — произнес я спокойно, выходя из салона и направляясь к порогу.

Дверь дома поддалась легко. Внутри было тихо. Где-то наверху, под потолком, скрипнула половица. Словно кто-то прошёл слишком резко или оступился. Но я не обратил на это внимания. Если бы в доме оказался кто-то чужой, дружина давно бы подняла тревогу. Да и Никифор, если что, не стал бы молчать — дал бы знак. Наверное.

Самого домового видно не было. Но я чувствовал его присутствие — как будто кто-то незримый чуть поправил дорожку у входа, или выровнял угол скатерти на буфете. Без суеты, но с вниманием. Правда, чая не заварил. Значит, решил показать свое отношение к новому хозяину.

Я прошёл в гостиную. Снял пиджак, повесил его небрежно на подлокотник кресла и закатал рукава рубашки. Движения были автоматическими, неторопливыми. Хотелось упростить всё до предела, избавиться от лишнего.

Сел. Спокойно, в своё кресло у камина, будто возвращался к разговору, прерванному утром. Под крышкой на столике остался отвар — уже остывший, но ещё годный. Я налил себе немного, прислушиваясь к тишине, и сделал неспешный глоток.

Огонь в камине потрескивал. Я смотрел на пламя, не думая ни о чём, просто собираясь с силами. Потому что впереди было самое трудное. И откладывать больше не хотелось. Сегодня я должен это сделать.

Я допил чай, неторопливо перевернул пустую чашку и аккуратно поставил её на блюдце. На секунду задержал взгляд на камине, в котором догорали угли, и, выдохнув, поднялся на ноги.

В этот момент я заметил движение у пола — в стороне от столика, возле кресла. Там, почти крадучись, перебирая лапками с осторожностью, двигался Мурзик. Его хвост слегка подрагивал, уши были прижаты.

Я только собрался спросить, что он там выдумал, как бельчонок внезапно замер. А затем, не моргнув, рухнул набок с театральной обречённостью. Он издал тихий, жалобный стон — дрожащий, полный надрыва, как будто переносил муки, непосильные для столь хрупкого существа. Мелкая грудка под шерстью заходилась в тяжёлом, надсадном дыхании. Лапки протянулись вперёд, в мою сторону — чуть дрожащие. Всем своим видом питомец молил меня о помощи.

Я невольно качнулся вперёд. Настолько убедительной была его поза, что сердце у меня ёкнуло. Уже собирался сделать шаг, проверить — не прижал ли кто малютку дверью, не случилось ли чего с его крохотной лапкой.

И тут он, совсем чуть-чуть, едва заметно… покосился на меня. Левым глазом. Осуждающе. Почти с укором. Как бы говоря: «Как ты мог не заметить, что мне плохо? Где твоя человечность?»

Я замер. Мы встретились взглядами. На долю секунды. И сразу же на его мордочке вновь появилась мука. Бесконечная, неизлечимая. Он закатил глаза, поджал лапки ближе к груди и издал ещё один всхлип — тише, но не менее выразительный.

Я покачал головой и не сдержал лёгкой улыбки.

Но я уже понял: хитрец решил мной манипулировать. Потому не спеша, с нарочитой размеренностью, накрыл чайник с остатками отвара колпаком. Плавное, чуть звонкое соприкосновение фарфора и дерева прозвучало в комнате особенно выразительно.

Мурзик тут же замер. Его уши вздрогнули, он чуть приподнял голову и уставился на меня так, будто я только что предал всё беличье племя. В его взгляде появилось недоверие, возмущение и доля трагического одиночества. Я почувствовал себя злодеем из детской сказки.

— Это для твоего же блага, — сообщил я ему, стараясь говорить сдержанно, но с теплом. Однако зверёк недовольно фыркнул, прижал лапки к груди и, покряхтывая, поднялся, чтобы заковылять прочь.

Он по-прежнему изображал страдания — мелкими шажками, с едва заметной дрожью в лапках, будто каждый шаг давался с боем. Но предательский хвост всё портил: он дёргался нервно, демонстрируя раздражение и живость. Настоящий артист с плохим реквизитом.

Я покачал головой, сдерживая улыбку, забрал пиджак с подлокотника кресла и неспешно поднялся на второй этаж.

В комнате всё было на своих местах. Лаконичный порядок, к которому я уже успел привыкнуть. В небольшой гардеробной, что примыкала к спальне, нашлись и пустые багажные сумки. Одна из них лежала раскрытая — в ней я увидел рюкзак. Аккуратно сложенный, чистый. Гаврила, как всегда, позаботился обо всём заранее.

Я мысленно поблагодарил его, как человека, умеющего предугадывать мои потребности заранее.

Вложил в рюкзак папку с бумагами от промышленников и из Совета. Всё, что у меня было — расчёты, схемы, бумаги с подписями, планы на будущее, требующие моего участия.

Потом переоделся — сменил одежду на удобный тренировочный костюм. Ткань легла по телу легко, не сковывая движения. Примерил новые кроссовки. Они подошли по размеру и сидели плотно.

Оставалось надеяться только на одно — что по дороге не натру ими мозоли.

Я осторожно выглянул из окна, стараясь не задевать раму — дерево там, кажется, давно нуждалось в лёгкой реставрации. Во дворе, чуть поодаль от машины, стоял Морозов. Он что-то оживлённо объяснял одному из дружинников — в голосе были твёрдость и привычный сухой напор. Парень напротив слушал внимательно, с прямой спиной, не перебивая, лишь изредка кивал. Разговор, судя по всему, касался чего-то практического — возможно, патрули или смены постов.

Позади меня, в глубине комнаты, вдруг раздался мягкий, чуть глухой скрип половицы. Лёгкий, но узнаваемый, будто кто-то осторожно ступил рядом, не желая привлекать внимания.

— Кого бы попросить позвать Владимира… — пробормотал я задумчиво, словно и не заметив этого звука. Медленно потянулся к оконной раме, делая вид, что собираюсь приоткрыть окно.

Ответ раздался не сразу, но был точно по адресу:

— Слуг тута нет, — едва слышно, с характерным оттенком недовольства прозвучал голос домового. И в ту же секунду замок в раме клацнул и встал намертво, как будто заело специально.

Я едва удержался, чтобы не улыбнуться. Уголки губ всё же дрогнули, но я быстро вернул лицу спокойствие. Теперь сомнений не осталось — Никифор явно не собирался делиться о моих делах с воеводой. Затем я подошёл к кровати и вынул из прикроватной тумбочки клубочек, переданный мне Митричем. Затем аккуратно положил его в глубокий внутренний карман. Слегка похлопал по ткани, словно убеждаясь, что моток ниток на месте.

Потом неспешно закинул рюкзак на плечо, огляделся в последний раз, машинально поправил покрывало на кровати и вышел из комнаты.

* * *

Я вышел на террасу заднего двора. На несколько мгновений остановился на площадке, прислушиваясь к тишине и глядя в сторону леса, что темнел за мягкой зеленью сада. Прищурился, всматриваясь в горизонт, где стволы деревьев сливались с небом. Всё казалось таким близким и в то же время почти недосягаемым. Было в этом лесном покое что-то зовущие и тревожное.

Воздух прохладой наполнил грудь и чуть прояснил мысли. Я спустился по ступеням, легко, не торопясь, и сразу же перешёл на более бодрый шаг, как только ступил на гравийную дорожку. Быстро пересёк двор, миновал клумбы, обошел кусты сирени и свернул на боковую тропинку. Протоптанную, но не ухоженную, будто бы предназначенную для тех, кто хочет идти один. Она уводила в сторону леса.

И лишь когда оказался под сенью деревьев, в полосатой тени между соснами и елями, позволил себе оглянуться. Осторожно, воровато — как школьник, сбежавший с урока. Никого.

Мне ужасно не хотелось, чтобы кто-то из дружины решил отправиться следом. А уж тем более сам Морозов. С него, что называется, станется — и с сопровождающей группой, и с оружием наперевес, даже если я иду туда, куда меня пригласили одного.

А я должен был быть без сопровождения. Таковы были условия встречи. Переданный клубочек, и взгляд Митрича — всё вели именно к этому.

Я вынул из кармана клубок. Покатал в ладонях. Он был неожиданно тёплым, будто кто-то только что держал его в руках. Или лапах.

— Ну, давай, — пробормотал я почти ласково, как говорят котёнку.

Зажал между пальцами конец нити, опустился на корточки и поставил клубок на землю. Тот пару секунд полежал, словно прислушиваясь, а потом я слегка подтолкнул его вперёд. Он покатился. Не стремительно, не хаотично — нет. Неторопливо, как будто знал дорогу и у него была цель.

Я только усмехнулся и покачал головой. Таких вещей, пожалуй, когда-то испугался бы. Или хотя бы удивился. Теперь же я просто шагнул следом, подстроился под движение проводника. Пошёл спокойно, без спешки, как словно всегда так и ходил — за клубками, в чащу.

Тропинка вилась, петляла, всё время чуть сворачивая с привычного маршрута. Поначалу она ещё напоминала дорогу — вытоптанную, узнаваемую. Но постепенно трава становилась гуще, корни ближе к поверхности, и шаг приходилось выбирать аккуратнее.

Пахло лесом, смолой, прошлогодней хвоей и прелыми листьями. Воздух был плотный, влажный, насыщенный звуками. Где-то высоко, в кронах, щебетали птицы, перебрасываясь короткими, резкими фразами. Казалось, они не просто пели — спорили.

Шел я молча, внимательно глядя под ноги, но краем глаза не выпускал из виду катящийся клубок. И с каждым шагом становилось яснее: он действительно ведёт. Не просто катится наугад — а сопровождает туда, где меня уже ждут.

Спустя примерно двадцать минут хода лес начал меняться. Деревья стали расти гуще, трава — выше, и шаги стали осторожнее. Я уже вошёл в тот ритм, когда перестаёшь считать время и просто идёшь, прислушиваясь к звукам вокруг — к шорохам листвы, к хрусту сучьев под ногами, к ровному, почти убаюкивающему перекату клубка впереди.

И тут появилась развилка. Не сразу заметная — просто в какой-то момент я понял, что тропинка раздваивается. Одна часть, протоптанная чуть чётче, уходила направо, туда, где между стволами деревьев едва угадывалась тень постройки. Сквозь листву проглядывало что-то прямое, искусственное — может, крыша, может, стена. Невольно замедлил шаг, задержался, всматриваясь. В голове мелькнула мысль: а что, если свернуть? Что там меня ждет? Кто?

Любопытство подняло голову. Лес будто сам подталкивал — шептал в ухо, манил. Мне подумалось, что надо выяснить кто там живет. Или потом я буду жалеть, что не заглянул…

Но клубок в это время не остановился. Он, не сбавляя ни капли своей ровной, упрямой скорости, покатился дальше — влево, в сторону, где тропинка, почти теряясь в траве, вела к ручью. Там, между кустами уже слышался негромкий плеск воды.

Я стоял ещё пару секунд, ощущая, как внутри борются две силы — тяга свернуть и тихое, настойчивое знание, что путь уже выбран. Что клубок ведает больше, чем я.

Глубоко вдохнув, я отогнал лишние мысли и двинулся за проводником. Шаг в сторону ручья дался как взрослое решение. И лес сразу будто стал тише, одобрительно приняв мой выбор.

Стволы деревьев тянулись ввысь с упрямой, вековой силой. Кора потемнела, местами став почти чёрной, с глубокими бороздами, как морщины на лице старого человека. На корнях появился мох — не тот мягкий ковёр, к которому я привык, а живой, густой, с тяжёлыми каплями влаги. Он не просто лежал, а тянулся и свисал с ветвей, как длинные бороды, цеплялся за сучья и кусты, укрывал пни, будто заботливо укутывал их в тяжелое одеяло.

Воздух стал гуще и сам лес начал дышать иначе. Между деревьями мелькали белёсые бабочки — призрачные, почти прозрачные, то ли настоящие, то ли уже часть самого леса. А чуть выше, там, где солнечный свет пробивался с трудом, тянулись тонкие, едва заметные нити паутины — пересекали тропинку в самых неожиданных местах, иногда мягко касаясь кожи.

И вдруг где-то совсем рядом, в стороне, раздался сухой треск. Такой, как бывает, когда кто-то резко наступает на валежник — и ломает его с хрустом. Я замер. Сердце слегка ускорило ход. В лесу этот звук прозвучал особенно отчётливо, будто сам воздух отозвался.

Я обернулся. Прислушался. Вгляделся между деревьями.

Но ничего не последовало. Ни шагов, ни шелеста, ни даже дыхания ветра. Всё вновь стихло, как будто звук был случайностью, или… предупреждением.

Но просто так стоять в этом лесу казалось опасным. И потому я направился дальше. Клубок катился впереди, уверенно, без колебаний, будто точно знал путь, хотя тропинка под ногами уже давно расплылась. Линия её лишь угадывалась по чуть примятой траве и редким просветам между кустами. Но клубок не сбивался — катился точно, как будто всё ещё видел её.

Скоро я заметил, как изменилась почва. Под ногами стало мягче, даже пружинисто — как будто шёл по толстому слою старой хвои. Шаг сделался тише, глуше. Ни щебня, ни сучьев, только ровная, влажная земля, упругая и немного прохладная. Воздух тоже изменился — посвежел, стал легче. Я уловил знакомый запах воды. Сначала он был тонким, как дыхание: влажная земля, немного гнилой древесины. Потом к нему добавилась болотная мята, и вместе с ней — отчётливая прохлада, как будто где-то совсем рядом открылась прозрачная глубина.

Клубок вывел меня на пригорок. Я поднялся на него, придерживая рюкзак за лямку, и замер.

Внизу, между ровными высокими соснами, стоял домик. Небольшой, но ухоженный. Тёмное дерево, резные ставни, крыша, покрытая тесом — как будто её только недавно починили. Из трубы тянулся тонкий, ленивый дымок. За домом текла река. Вода в ней была прозрачной до белёсой синевы — как будто сквозь неё можно было разглядеть глубже, чем просто дно. Берега поросли болотной осокой, стрелолистом, кое-где в воде торчали длинные, как копья, листья.

И в тот самый миг я понял: это то место. То, куда должен был прийти. Почему — не знал. Но сердце уже стучало быстрее, как всегда бывает перед встречей или откровением. Я стоял, слушал себя, вдыхал сырой, живой воздух, и сдержанно вздохнул, отгоняя подступивший мандраж.

А потом шагнул по узкой тропинке, которая вела вниз — к дому обнесенному забором из редких жердей.

Калитка едва слышно скрипнула, когда я толкнул её. Пересек небольшой ухоженный сад, поднялся по ступеням крыльца. Я собрался постучать в дверь, но она внезапно отворилась сама. Без скрипа, без звука — просто распахнулась, будто хозяин избушки давно меня ждал.

В проёме дома появилась молодая девушка — темноволосая, в длинном до пола сарафане, украшенном тонкой вышивкой по краю. Свет падал ей на плечи, подчеркивая мягкие черты и спокойное, но внимательное выражение лица. На вид ей было не больше двадцати пяти.

Она на секунду замерла, внимательно осмотрела меня с ног до головы, как будто не сразу поняла, кто перед ней. Потом заглянула мне через плечо, словно ожидала увидеть кого-то ещё, как минимум второго гостя — может, даже более знакомого, чем я. Но никого, кроме меня, не оказалось.

И вдруг взгляд её упал вниз. Клубок как ни в чём не бывало подпрыгивал у её ног, словно счастливый щенок, обрадованный встрече. Он качнулся вбок, задел подол её сарафана и снова подпрыгнул — немного неуклюже, но с таким видом, будто очень спешил выразить свою преданность.

— И как ты тут оказался? Опять сбежал из корзинки, — пожурила она его ласковым, чуть смеющимся тоном. Наклонилась и протянула к нему ладони.

Клубок тут же забрался к ней в руки, устроился в них уютно и даже чуть прижался нитяным боком к её коже — будто хотел извиниться, но и показать: не зря ушёл, дело было важное.

Девушка снова перевела взгляд на меня. Её глаза прищурились.

— А ты какими судьбами в наших краях? — спросила она, голосом ровным, но живым. — Или заблудился?

Я даже опешил от неожиданности. Не думал, что встреча начнётся вот так — без таинственности, без церемоний, почти по-домашнему. Пробормотал, чуть сбившись:

— Так… за клубком пришёл.

Девица усмехнулась уголком губ, не выпуская питомца из рук.

— И часто ты следуешь за мотками шерсти? — уточнила она, чуть приподняв бровь.

— Это не просто моток, — возразил я, поправляя рюкзак на плече. Голос у меня вышел упрямым, даже чуть серьёзнее, чем хотелось.

— А если он с крыши прыгнет? Ты тоже за ним сиганёшь? — с любопытством спросила она, слегка склонив голову к плечу. В этом движении было что-то звериное — неторопливое и пристальное, как у лесного существа, привыкшего смотреть на людей со стороны.

— Нет, — нахмурился я. Слишком уж просто прозвучал её вопрос, почти насмешливо. И всё же что-то в нём цепляло.

— А чего так? Неужто в себя поверил, княже? — её голос стал мягче, но не утратил игривости. Слово «княже» прозвучало не издевкой, а будто напоминанием.