Глава 4 · Сборы

— Как прошла беседа, мастер Медведев? — негромко поинтересовался Гаврила, когда я вышел в коридор.

Слуга неподвижно стоял у стены, хотя я не слышал ни шагов, ни скрипа пола. В голосе слышалась обычная вежливость, за которой тщательно скрывался личный интерес.

— Отец решил отправить меня в ссылку, — вздохнул я, облокотившись плечом о дверной косяк.

Я сказал это буднично, как человек, которому уже нечего обсуждать, потому что всё решено.

— В городские квартиры? — уточнил Гаврила, подняв взгляд. Голос слуги остался ровным, но в глазах мелькнуло лёгкое беспокойство. — Неужто вам придется опять питаться в ваших этих забегаловках бутербродных? Так ведь и до хворобы не далеко.

— Нет, — покачал я головой. — Я отправлюсь куда-то в Северское княжество. Правда, я даже не представляю, где это.

На долю секунды Гаврила замер. Даже рот приоткрыл от удивления. Но уже через миг он вновь стал прежним: лицо приняло нейтральное выражение, спина чуть выровнялась.

— Слышал что-нибудь о таком месте? — спросил я, не отрываясь от стены.

— Только то, что это далековато, — ответил Гаврила, и губы его чуть скривились в попытке улыбки. Не насмешливой, а скорее напряжённой. Как будто он что-то вспомнил, но решил не делиться знаниями.

Я молча кивнул. Вопросов было много, но задавать их сейчас не хотелось.

— Когда вы собираетесь отправляться? — мягко сменил тему слуга, уже привычно переходя к делу.

— Думаю, сегодня, — ответил я. — Попроси собрать необходимые вещи. По минимуму. Документы, одежду, и… ну, ты сам знаешь.

— Понял вас, мастер, — коротко кивнул он и почти сразу развернулся, направляясь к лестнице. Я же остался стоять в коридоре, ощущая, как стены родного дома начали казаться чуть дальше, чем прежде.

* * *

Я неспешно спустился в гостиную. Деревянные ступени едва слышно поскрипывали под ногами. А внизу, в залитом дневным светом углу, у невысокого чайного столика, сидела моя младшая сестра. На ней было лёгкое домашнее платье в цветочек, волосы заплетены в две косички, одна из которых чуть расплелась, спускались на грудь. Девушка сидела, поджав ноги, чашка в одной руке, в другой была тонкая ложечка, которой она негромко постукивала по фарфору.

Мне вдруг подумалось, что вчерашняя девушка, которая встретилась мне в том ночном парке, была такого же возраста как Марина.

Сестра смотрела телевизор с привычным вниманием, в пол-оборота к экрану, на котором мелькали кадры какого-то светского обзора: чьи-то выходы, интервью, очередная хроника бала.

— Рада, что ты пришёл в себя, — произнесла она, не отрывая взгляда от передачи. Говорила как бы между делом, но голос был по-настоящему тёплым. — Я вернулась из гимназии, когда тебя уже проводили к отцу. О чём вы с ним говорили?

— Всё как всегда, — отозвался я и подошёл к столу. Чел в кресло, взял пустую чашку, налил себе чаю из чайника, в котором напиток уже слегка остыл, и только тогда заметил, что рядом лежали дольки лимона и коробочка с сахаром. Марина знала, что я пью с лимоном и положила его в чашку заранее.

Сестра повернулась, посмотрела на меня. Лицо у неё было спокойное, но глаза внимательные.

— Сильно ругался? — спросила она негромко.

Я пожал плечами и, отпив глоток, ответил:

— На удивление — нет.

Она улыбнулась. Легко, немного даже с торжеством, как человек, который заранее угадал результат и теперь это приятно констатирует.

— Я так и знала, — довольно сказала она. — Папенька иногда может быть чересчур резким, но на наше счастье он быстро отходит от гнева. Это, наверное, и к лучшему. Потому что… — она чуть понизила голос, будто переходила к самой сути, — сегодня вечером приём у Кристины Вяземской. Её родители уехали в Сербское княжество, и она устраивает вечер. И мне, — тут сестра посмотрела на меня из-под длинных пушистых ресниц, чуть склонив голову вбок, — нужен спутник. Если я приду одна, это будет выглядеть странно.

Я знал этот взгляд. Именно так она смотрела всегда, когда хотела от меня чего-то добиться — с лёгкой каплей обиды и почти неуловимой игрой в беспомощность.

Я вздохнул. Отставил чашку и посмотрел на неё прямо.

— Увы, сестрёнка. Сегодня я не смогу. Потому что отбываю в добровольную ссылку, — спокойно ответил я. — В Северское княжество.

Она нахмурилась, не сразу сообразив.

— Ссылка? Зачем?

Я снова поднял чашку, сделал глоток и, не опуская глаз, ответил с самой нарочитой торжественностью, на какую только был способен:

— Всё ради семьи.

Сестра застыла с чашкой в руке. Губы приоткрылись, взгляд остановился на мне, будто она пыталась уловить, шучу ли я. На лице у неё отражалась не столько растерянность, сколько надежда, что я вот-вот усмехнусь и скажу: «Поверила?»

Но я не усмехнулся. Только медленно покачал головой.

— Нет, — спокойно сказал я. — Арсений Сергеевич решил на полгода спрятать меня подальше от столицы.

Она моргнула, будто не сразу осознала, что услышала. Потом фыркнула, чуть сдвинув плечо:

— Скорее, от цивилизации. Ты вообще знаешь, где это Северское княжество? Там, наверное, на все княжество живет десяток благородных семей. Один-единственный город, и тот наполовину в болоте. Остальное деревни по пять-шесть дворов, в лучшем случае с электричеством. А в худшем…

Она понизила голос и заговорщицки прошептала:

— Там по вечерам свечи жгут. Или экономят и спать ложатся!

— Тебя послушать это очень страшное место, — кивнул я и сделал глоток остывающего чая. — Почти страшная сказка.

Она не рассмеялась. Наоборот: нахмурилась, быстро поставила чашку на блюдце и уже собиралась встать, как будто решение вызрело мгновенно.

— Я поговорю с папой, — решительно сказала она. — Пусть передумает.

Я протянул руку и легко коснулся её запястья, чтобы остановить. Никакой силы, только жест.

— Не надо, Марина, — сказал я мягко, чуть понизив голос. — Ссылка добровольная. Я сам согласился.

Она застыла, но не сразу села обратно в кресло. Постояла несколько секунд, глядя на меня снизу вверх, а потом вернулась на подушку и сердито тряхнула головой. Косички качнулись, словно маятники.

— Вот объясни мне — зачем? — глядя прямо в глаза, спросила она. — Только давай без этого «всё для семьи». Прости, но у тебя это звучит… ну, как реплика из дешёвого романа. Неубедительно.

Я ответил не сразу. Слишком уж хорошо я ее знал, и понимал: сейчас она не договорила. И оказался прав:

— Хочешь, чтобы отец оттаял и перестал тебя шпынять? — продолжила она после паузы. — Так начни с простого. Перестань называть его как на заседании суда. Скажи уже наконец: «папа». Хоть разок. Что от тебя убудет что ли? Повторяй за мной: «Папа».

Последнее слово она протянула почти игриво, утрируя, но в голосе была настоящая забота. И обида за меня. А может быть, немного за него.

— Такое должно идти от сердца, — тихо сказал я, отпив ещё немного уже остывшего чая. — А притворяться я, как ты справедливо заметила, не умею.

Марина фыркнула, как будто спорить не собиралась, но и соглашаться не спешила.

— И поэтому ты отправляешься… на болота, — с чуть наигранной драматичностью заключила она, опуская плечи. — Кем ты там вообще будешь?

Я чуть повёл плечом, подыскивая слова:

— Регентом. Пока Император не назначит Великого князя.

— Регент… — она протянула это слово, как будто пробовала его на вкус. Губы сложились в лёгкую улыбку. — Красиво звучит. Почти как титул из старой пьесы. Или из романа.

Потом она подняла глаза и уточнила:

— А когда ты вернёшься?

Я на секунду замолчал. Затем, глядя на чай в своей чашке, спокойно произнёс:

— Арсений Сергеевич…

— Братец! — тут же перебила она, насупившись, и я заметил, как её брови слегка сошлись. Но я продолжил:

— … сказал, что обычно такое назначение длится до полугода. Если всё идёт спокойно.

— То есть к началу зимы? — уточнила она, и в голосе прозвучало уже не удивление, а тревога. Такая тихая, внутренняя, которую не показывают в открытую, но по глазам видно.

— Ну, не знаю, — сказал я с лёгким выдохом. — Может быть… мне там понравится.

Она не ответила сразу. Только посмотрела, прищурившись, будто пыталась понять: я всерьёз, или опять шучу. А затем шутливо ткнула меня в бок кулачком. Не сильно, скорее так, чтобы обозначить своё недовольство.

— Я тебе дам «понравится», — фыркнула она. — А я тут что буду делать одна? Ты уедешь, отец никуда меня без сопровождения не отпустит. Этикет, традиции, честь семьи. В общем всё как ты любишь.

Я усмехнулся, и сделал глоток почти остывшего чая. А затем мягко ответил:

— Ничего страшного. Скоро он подберёт тебе кого-нибудь «достойного», и вы будете вместе ходить по приёмам. Правда, уже не на вечеринки Золотой молодёжи, а скорее на балы с фуршетом и чтением докладов о финансовой устойчивости земельной аристократии…

— Всё, хватит, — перебила она, фыркнув и откидываясь на спинку кресла. — Не порти мне настроение.

— Прости, — сказал я, улыбнувшись. И в этой улыбке было всё: и извинение, и немного грусти, и признание того, что расставание будет нешуточным.

Сестра вздохнула, покрутила ложечку в чашке и покачала головой.

— Ох, братец…

Я посмотрел на неё чуть внимательнее.

— Будешь по мне скучать? — спросил, стараясь, чтобы прозвучало не слишком серьёзно, но с долей настоящего любопытства.

Она на секунду замялась, но всё же кивнула. Ответила просто:

— Буду.

Я усмехнулся, немного лукаво:

— Ну тогда, может, будешь приезжать в гости? Ну хоть изредка. Хочу верить, что в княжестве всё-таки есть мосты, а не только болота и лодки с шестами.

Марина наигранно строго нахмурилась:

— И не мечтай. Я, конечно, тебя люблю, но сутки в дороге до Всевышним забытого городка — нет уж. Меня в такую глушь даже за вишневым пирогом не заманишь.

Я усмехнулся, отставил пустую чашку на блюдце. Молча встал, потянулся, словно разминался перед чем-то важным. Вздохнул и произнес:

— Жаль. Ладно, пойду собираться.

Она ответила не сразу. Только немного опустила голову и чуть скривилась в усмешке. Но в этой усмешке была грусть. Такая, которую прячут, чтобы не выглядеть слишком чувствительной. Я заметил, как дрогнули уголки её губ. А взгляд стал чуть рассеянным. Пальцы продолжали держать ложку, но уже без цели, а просто чтобы не оставлять руки пустыми.

Я не стал ничего добавлять. Просто неторопливо направился к лестнице. И молча поднялся в пахнущую чистым льном и мелом комнату, где всё уже было готово к отбытию в ссылку. Гаврила, как всегда, сделал все без шума и вопросов. Точно в срок.

У дверей стояли два чемодана, тёмных, с укреплёнными уголками. Поверх чемоданов лежал аккуратно сложенный плащ и кожаная сумка, в которую обычно клали документы и вещи первой необходимости.

Гаврила стоял в центре помещения, глядя в окно. Заслышав меня, он обернулся и произнес:

— Арсений Сергеевич распорядился…

— Прощаться с ним у меня нет желания, — сказал я спокойно. — До Северска поеду поездом?

Гаврила слегка качнул головой, будто удивился самому вопросу:

— Не по рангу регенту ездить на поезде. Только самолёт или кортеж. Но, — он чуть замедлил речь, — в Северске нет аэропорта.

Я вздохнул тихо вздохнул и кивнул, начиная понимать, о чём говорила Марина. Сутки по дорогам, пусть даже и с кортежем, — это не утренняя прогулка по проспекту.

— Принято, — тихо сказал я.

Гаврила не стал больше ничего уточнять. Подхватил поклажу за ручки, легко, будто вещи почти ничего не весили, и направился к выходу. Я бросил последний взгляд на комнату — на подушки с ещё тёплыми вмятинами, на небрежно брошенный плед на кресле, на распахнутую створку шкафа — и молча пошёл следом.

* * *

Кортеж уже ждал у ворот. За кованой оградой особняка стояли три машины, все с чужими номерами, незнакомыми, без эмблем, без обозначений. Две первые были неброскими., чёрные, с матовыми боками и тонированными стёклами. Возле них стояли люди, по виду походили на дружинников. Но форма у них была странная. Не привычные, строгие костюмы, а нечто вроде курток со вставками и высокими воротниками и широкие штаны, заправленные в ботинки военного образца. Довершали наряд черные перчатки без пальцев. Бойцы что-то тихо обсуждали, переговаривались короткими фразами, и в их речи звучали слова, которые я не сразу распознал. Не нарочито грубые, но не из обычного лексикона. То ли профессиональный жаргон, то ли просто их манера говорить.

Я подошёл ближе, но даже тогда половина сказанного прошла мимо ушей — как будто они говорили вполголоса и не для меня.

Гаврила первым вышел за ворота, и едва его фигура показалась на улице, дружинники замолкли на полуслове. Переглянулись, а затем разом, будто по команде, обернулись в нашу сторону. Их взгляды легли на меня цепко, внимательно, но без враждебности. Скорее с тем молчаливым интересом, с которым люди оценивают того, с кем им теперь придётся ехать рядом. Затем, без суеты, они разошлись по машинам.

Третья машина стояла немного в стороне. Чёрная, с мягким глянцем, в два раза длиннее остальных. Очевидно, она была предназначена для регента. То есть, для меня.

Возле капота стоял водитель. Высокий, в аккуратно подогнанной форме. На груди был вышитый герб семьи. Он казался собранным: взгляд, стойка, даже то, как он держал руки, скрещенные за спиной. Но больше всего меня удивило другое.

Он был высокорожденным.

Такое чувствовалось сразу: по выправке, по тому, как он смотрел, не опуская глаз. Обычно на такие должности ставили бастардов или простолюдинов из тех, кто не задаёт лишних вопросов. А этот человек, судя по всему, был мне почти ровня. И служил по собственному выбору. Это настораживало.

Гаврила между тем подхватил мой чемодан, открыл багажник главной машины и, не торопясь, уложил поклажу внутрь. Потом обошёл машину и остановился рядом со мной.

— До встречи, Николай Арсеньевич, — сказал он негромко.

— До встречи, — ответил я и уже было потянулся к ручке задней двери, чтобы сесть в салон.

И тут за спиной прозвучал знакомый голос:

— Братец!

Я обернулся.

Марина почти бежала по дорожке от ворот — волосы в косах слегка выбились, легкое пальто она, кажется, накинула наспех. Щёки у неё были румяные от холодного воздуха или от спешки, а в глазах таилось всё сразу: обида, тревога и упрямство.

— Решил уехать не попрощавшись? — выдохнула она, и прежде чем я успел что-то ответить, обвила меня руками за шею и прижалась. Крепко. По-настоящему.

Я почувствовал, как её пальцы сжались у меня на спине, как вздох прервался на полуслове. Она стояла молча, не двигаясь, и только тихо, почти шёпотом, прошептала мне на ухо:

— Не сгинь там, в этих болотах. Пожалуйста.

Я не ответил сразу. Только поднял руку и погладил её по спине — осторожно, как в детстве, когда ей снился дурной сон.

Сейчас она уже не была ребёнком, но обнимала так же — крепко, с нажимом, будто могла удержать, если захочет.

Мы стояли неподвижно, прижавшись щекой к щеке, как будто время на секунду замерло между вдохом и выдохом. Воздух был прохладный, пахло пылью с дороги, листвой и чем-то домашним. Может быть, её духами, знакомыми с детства.

Марина не отпускала. Плечи её чуть дрожали, не от холода, а скорее от чего-то, что она не хотела показывать. Я не торопил. Просто стоял, пока она не отпустила сама.

Спустя несколько долгих секунд она с неохотой ослабила хватку. Сделала полшага назад, посмотрела на меня снизу вверх и, не говоря ни слова, быстро поцеловала в щёку. Лёгко, но так, что на коже остался едва ощутимый след.

Потом развернулась и направилась к особняку. Быстро, почти торопливо. Пальто развевалось сзади, волосы выбились из косичек. Она не обернулась. Ни разу. Просто шла — прямая, решительная, как будто если обернётся, то всё сорвётся с места.

Я стоял ещё мгновение, глядя ей вслед. Потом открыл заднюю дверь и сел в машину.

Салон был тихий, глухой, пах новой кожей и деревом. Кресло оказалось мягким, с плотной поддержкой под поясницей, обитое тёмной кожей без лишних швов. Я откинулся на спинку, положив ладони на колени.

Спереди, через зеркало заднего вида, на меня взглянул водитель. В глазах — ровное ожидание, ни суеты, ни вопросов.

— Едем, мастер регент? — уточнил он.

— Едем, — ответил я и прикрыл глаза. Веки налились тяжестью, и стало вдруг по-настоящему тихо.

* * *

Арсений Сергеевич медленно поднялся с кресла, опираясь ладонью о подлокотник. Движения были сдержанными, точными, как у человека, привыкшего контролировать каждое своё проявление — даже когда он один.

Он подошёл к окну и, не спеша, двумя пальцами отодвинул край тяжёлой шторы. Тотчас открылся вид на подъездную аллею.

Кортеж уже отъезжал от особняка. Машины одна за другой медленно катились по гравию, почти бесшумно, фары резали утренний свет. На крыше одной из машин едва заметно колыхался флажок.

Арсений Сергеевич смотрел, не моргая, как будто хотел зафиксировать в памяти этот момент — не из сентиментальности, а скорее для порядка. Затем пробормотал:

— Счастливого пути, Николай.

В голосе прозвучало облегчение пополам с усталостью.

Он на секунду задержался у окна, следя, как машины скрываются за воротами. Потом опустил штору, аккуратно разровнял складку и вернулся к креслу.

Сел не торопясь, положив руку на подлокотник, закинул ногу на ногу. Лицо оставалось спокойным, но в глубине взгляда мелькнула тень. Коротко. Как неуловимая догадка, что не всё в этой истории так надёжно, как хотелось бы.

Пока всё шло по плану. Договорённости были соблюдены, нужные люди дали добро. Никто не задал лишних вопросов, никто не стал указывать на возраст или неопытность нового регента. На то, что род его ещё слишком молод, чтобы в одиночку удерживать земли.

Все сделали вид, что поверили. А может, им и не нужно было верить — им нужно было своё.

У каждого был интерес. И каждый из тех, кто участвовал в продвижении, ожидал выгоды. Не немедленно, но вовремя. Николай, с его манерой держаться в стороне, с его привычкой жить отдельно от системы, подходил для этого как нельзя лучше. От него требовалось лишь одно: не мешать.

Если он просто останется собой, если не начнёт лезть туда, где не нужно, — всё сложится. Все получат то, что хотели. Или почти все.

Арсений Сергеевич провёл ладонью по подбородку, откинулся в кресле и нажал на встроенную кнопку у стола. Почти сразу в дверях появился слуга.

— Голубчик, принеси-ка мне чаю, — негромко сказал хозяин особняка.