Глава 5 · Дорога

Кортеж летел по дороге так, будто за нами гнались черти. Машина мягко вписывалась в повороты, будто скользила, а не ехала. Но скорость была такая, что иногда появлялось то странное ощущение, когда разум говорит «всё под контролем», а тело кричит «притормози, пока жив».

Я с опаской покосился на дорогу как раз в тот момент, когда водитель с лёгким движеием руля уверенно обогнул многотонный тяжеловоз, который перевозил бревна на открытой платформе, нырнул между отбойниками и вырулил обратно на главную дорогу. Машина даже не дрогнула.

— Будьте спокойны, мастер регент, — сказал он негромко, не отрывая взгляда от трассы. Голос у него был ровный, сдержанный, как у человека, который уже привык, что рядом с ним часто волнуются.

— Надеюсь, — усмехнулся я, чуть короче, чем обычно. Я пытался скрыть страх, но мой голос предательски дрогнул. — Потому как другого регента вам найти будет не так просто.

Он кивнул, будто с этим никто и не спорит:

— Тут вы правы. У нас выбора нет. Нам Великий князь позарез нужен. А вы, мастер, по крови родич. Это главное. А что молодой — так дело наживное. Опыта наберётесь.

— Я не Великий князь, — отозвался я больше по инерции, чем из желания спорить.

В моем голосе не было раздражения, но и поддержки беседы я особо не выражал. Хотя в глубине сознания промелькнула мысль: уж больно разговорчив у нас водитель. И позволяет себе чуть больше, чем принято. Впрочем, я сейчас не в столице. А до княжества путь неблизкий. Может, в Северске так заведено.

Водитель махнул рукой, будто это всё мелочи и простодушно продолжил:

— Что регент, что Великий князь — мне всё едино. Я человек простой. Мне важно, чтобы был тот, кто за землю отвечает. Без хозяина на земле начинается сумятица. А у нас и так всё на нитке держится. Люди не знают, к кому идти, за кем слово последнее. ТАк и до анархии с хаосом недалеко.

Я чуть повернул голову, взглянув на него внимательнее. Он говорил спокойно, без нажима. Не как тот, кто хочет втереться в доверие, а как человек, который просто высказывает то, что думает. Может, и правда ему всё равно, кто сидит в кресле князя — лишь бы не пустовало.

— Думаете, я подойду? — спросил я тихо, скорее для себя.

— А вы не думайте, — ответил он. — Просто делайте. Подойдёт или нет — это не сразу видно. Но если человек встал на место, его время проверит, а жизнь все расставит по местам. Не разговоры, не родословная, не указ имперский после человека не остается. Остаются дела.

Машина мягко взяла очередной поворот. За окнами потянулись темнеющие деревья. Небо клонилось к вечернему, и дорога стала чуть уже, старее, с трещинами и краями, заросшими мхом.

— А как же Совет? — спросил я с лёгкой улыбкой, чуть прищурившись. Вопрос был больше проверочным, чем спорным.

Водитель будто не сразу понял, к чему я клоню. Потом глянул в зеркало заднего вида и пожал плечами:

— А что Совет? — голос у него был удивлённо-простой, будто я задал что-то очевидное. — В Совете пара десятков человек. Как им до одного мнения договориться? У каждого свой интерес, свои люди, свои представления о правильном. Один за старину держится, другой — за промышленность. Один про мастеровых печётся, другой о дорогах переживает. Третий думает, как бы купеческие интересы протолкнуть Все вроде за общее дело ратуют, но каждый тянет в свою сторону. А так к согласию не быстро придёшь.

Он замолчал на секунду, будто позволив словам осесть, а потом добавил уже спокойнее, но с тенью убеждённости:

— Решать один человек должен. На то мы и Империя.

Я покачал головой:

— Только вот не просто так почти сто лет назад Император отдал часть полномочий Государственной думе, — отозвался я, стараясь, чтобы голос не звучал как лекция. — И Совет княжества создаётся не для красоты. А чтобы уравновешивать власть. Чтобы решения принимались не по воле одного, а с учетом разных сословий. А мы не скатились в то, от чего когда-то ушли.

Водитель хмыкнул, не язвительно, скорее с оттенком привычного несогласия:

— Это вы, мастер, из книг всё берете. Из тех, где бумага тонкая и шрифт мелкий. Я таких даже в руках не держал. Не по уму мне учебники, да и не по нужде. Я человек маленький. Поэтому говорю как есть.

Он выровнял руль, обогнал тихо ползущий микроавтобус, и снова заговорил всё тем же ровным голосом:

— Но, мастер регент, я давно на этом свете живу. И вижу, что, когда десять человек пытаются к согласию прийти, дело стоит. Потому как один боится, другой тянет, третий не понял, а четвёртому выгодно, чтобы ничего не вышло. А когда один отвечает, тогда всё ясно становится. Коли сделал, то отвечай в случае чего, перед людьми, перед Империей, перед Небом. А если уж совсем загордился, заигрался — не беда. Дойдёт до самого Императором, глядишь, и приедут к князю кустодии. Без пафоса, без предупреждения.

Он замолчал. Только пальцы чуть крепче сжали руль. А я заметил в зеркале, как у него на миг блеснули глаза. Не весело и не злорадно, а как у человека, который знает, о чём говорит.

— А там и до острога недалеко, — добавил он уже тише, как будто фраза сама слетела с губ. Просто чтобы закончить мысль.

Я чуть подался вперёд, приваливаясь локтем к подлокотнику, и, не отводя взгляда от дороги, тихо произнёс:

— Логично.

С этим спорить было не с руки.

По действующему укладу, Империя оставалась парламентской монархией. Власть Императора была уравновешена институтами, и Совет в каждом княжестве формировался на основе представительного принципа. Члены Совета избирались из разных сословий: от аристократов и крупных землевладельцев до мастеровых, городских гильдий, помещиков, старост деревень и даже торговых объединений. Каждому слою отводилось место, и считалось, что в этом равновесии — сила Империи. Что власть становится честной, когда за одним столом сидят и вельможа, и кузнец, и земледелец, и владелец мельницы.

Так было на бумаге. В учебниках, в речах присяг и в докладах на приёмах.

На деле же, между этими слоями редко бывало согласие. Кто-то вставал за традиции, кто-то — за удобство и доход. Один голос знал цену зерну, другой — магии, третий — железу и налогам. И каждый считал, что понимает лучше других, как жить дальше. Потому и Совет редко становился настоящей опорой или угрозой для князя. Скорее — ширмой, через которую можно было прикрываться, не теряя власти.

— Право крови ведь не просто так было введено, — произнёс вдруг водитель, будто продолжая мои мысли вслух.

Он покосился на меня в зеркало. Лицо его оставалось невозмутимым, а взгляд стал немного внимательнее обычного.

— Особенно у нас. Северское княжество особенное, — добавил он. — Со своим укладом. Со своим духом. Там долго не продержится тот, кто пришёл со стороны. Земля у нас непростая. И люди такие же. Не примут сразу, не поверят и заставить себя слушать не получится. Кланяться будут, улыбаться и поддакивать, а вот слышать не станут. У нас по-другому всё. Не как в столице. Ежели сможете показать люду, что за правоту ратуете, то за вас каждый живота не пожалеет.

Он снова глянул на меня, и в его взгляде не было угрозы или сомнения. Как будто он предупреждал меня не из долга, а по-человечески.

Я хотел было сказать, что для местных я и есть чужак. Что для них я не князь, не регент, а присланный из столицы молодой мальчишка в дорогом пиджаке и с модной прической. Что ни имени моего, ни рода, ни поступков никто там не знает. Что на таких обычно смотрят настороженно, и доверия не будет долго. Но промолчал.

Не потому что боялся спора, а потому что и сам всё это понимал. Лучше молча принять и идти своим шагом, чем оправдываться заранее.

Водитель, как будто почувствовав, что я не отвечу, больше ничего не сказал. Только чуть прибавил скорости, и кортеж понёсся дальше, оставляя за спиной окраины столицы.

Шоссе вытянулось вперед, ровное, под утренним светом. Машина шла плавно, уверенно. А я смотрел в окно, где город медленно отступал. Камень сменялся полем, рекламные щиты — пустыми перекрёстками. И где-то там, за горизонтом, начиналась земля, которая теперь была под моей ответственностью. Хотел я того или нет.

* * *

Машина проехала мимо знака «Добро пожаловать в Северское княжество» уже затемно. Дорога шла сквозь темноту, освещаемую только светом фар. По встречной полосе не проехало ни одной машины. От города до границы я насчитал только пяток деревень. Они казались словно разбросанные случайно. О каждой деревушке давали знать только таблички у дороги, несколько скромных домов да пара фонарных столбов.

— Не густо у вас с населёнными пунктами, — заметил я, когда машина наконец въехала в черту города. Асфальт сменился булыжником, а по обе стороны дороги потянулись дома, в окнах в которых ещё горел свет.

Водитель будто удивился моим словам. Глянул на меня в зеркало заднего вида и спокойно ответил:

— А зачем им быть вдоль дороги? Люди у нас не такие, как в столице. Тут всяк старается убраться подальше от шума, да поближе к своей земле. К роднику, к лесу, к тем местам, где деды жили. К корням. А дорога — это суета ненужная. То проезжие, то чиновники, то лихие люди. Всё это только жить мешает.

Я кивнул. В простых словах водителя чувствовалась правда.

— А расскажете мне про город? — поинтересовался я, когда за окнами появились первые уличные фонари и таблички с названиями улиц.

— Расскажу, — отозвался водитель, не раздумывая. — Отчего не рассказать?

Он замолчал на миг, будто собираясь с мыслями, а потом заговорил — неторопливо, как будто делился чем-то очень важным:

— Княжество было основано ещё при Императоре Петре. Тогда всё это были дикие земли. Леса, болота да речушки. Люди сюда не шибко шли. А потом первопроходцы здесь крепость построили, да несколько фортов вокруг. Простенькие, из дерева. Чтобы держать рубеж от басурман, от набегов. Говорят, первые бойцы тут первым делом тренировали силовой доспех на себе днями носить. Всё ждали, что нападут.

Он замолчал, перевёл дыхание, а потом продолжил уже спокойнее:

— А как рубеж закрепили, то потянулись простые люди. Кто с семьями, кто один, кто в поисках земли, кто в бегах от чего-то. Так и вырос Северск. Вокруг крепости сначала деревни были, потом дома слепили поближе, лавки открыли, кузницы, постоялые дворы. Городом его назвали лет через тридцать после основания.

Он снова глянул на меня в зеркало:

— Город наш тихий, неказистый, но с характером. Люди здесь осторожные. Долго к чужакам присматриваются. Но если поймут, что ты пообжился и принял местные правила, тогда уже как к родному станут относится. Главное им не врать и не спешить. Тут такое не любят.

Я молча кивнул. За окнами, сквозь слабый свет фонарей, уже начали мелькать узкие улочки, вывески на старых лавках, окна с простыми занавесками и редкие прохожие, которые неторопливо прогуливались по тротуарам.

И это показалось мне куда честнее, чем аплодисменты раненому человеку, который чудом спасся от медведя. Отчего-то я снова вспомнил спасенную девушку в белом платье. И от этих воспоминаний я невольно поморщился. И в который раз подумал, что не мог ее придумать. Быть может, все было куда проще: девицу хотели обидеть, а ей удалось сбежать. И после того, как я ей помог, она просто спряталась. Оставалось лишь надеяться, что теперь с ней все в порядке.

Я молча смотрел в окно, облокотившись на подлокотник и позволив глазам скользить по улицам, мимо которых нас неспешно везла машина. Невысокие дома с аккуратными ставнями и тусклым светом в окнах словно проплывали в тишине.

Вывески заведений не светились. Ни одной яркой витрины, ни скандальной афишы. Даже фонари горели глухо, как будто экономили свет. На тротуарах, выложенных старой, добротной брусчаткой, неспешно прогуливались редкие фигуры и небольшие компании. Кто-то из них смеялся, тихо, почти приглушённо, как будто не желая потревожить ночь. В проулках проезжали редкие раритетные машины, которые словно бы попали на улицы из прошлого века.

Я машинально отметил, что городовых почти не видно. Ни патрулей, ни дежурных у поворотов. Возможно, потому что мы ехали по «белой» части города, в которой не жили простолюдины. А может, потому что тут просто всё иначе устроено.

— Город поделен на три района, — продолжил водитель, не глядя на меня. — Белая сторона, Городище и Портовая окраина.

Я чуть нахмурился, уловив в этих названиях нечто странное. Обычно в любом административном центре, будь то столица губернии или уезд, обязательно был промышленный район. Иногда его называли по имени мануфактуры или хозяина, реже просто — Промышленный, Мануфактурный. Здесь же было иначе.

Я пригляделся в окно внимательнее в поисках рядов высоких труб, кирпичных корпусов заводов, контор с яркими вывесками. Но не нашёл ничего подобного.

— А мануфактуры? — уточнил я. — Они все за городом?

Водитель хмыкнул и покачал головой, будто я спросил что-то совсем неожиданное:

— Нет у нас никаких мануфактур, — отозвался он. — Зачем они здесь? У нас лес, да река с рыбой. Вот этим и живём. Лес пилим, рыбу ловим. А дельцам да мануфактурщикам здесь не рады.

Я от изумления даже приоткрыл рот. Мысль о том, что при обилии леса здесь никто не занимается глубокой переработкой древесины, показалась мне абсурдной. Ни лесопилок, ни мебельных мануфактур, ни бумажных фабрик. Это было… странно. Даже слишком. В Империи почти не осталось мест, где до сих пор жили «по старинке». Где не торопились заводить современные линии, не выстраивали экономику на прогрессе.

За окнами проскользнуло старое здание с гербом, над которым медленно качался фонарь. И я вдруг понял, что Северск не стал частью громкой цивилизованной Империи. Он остался в своём времени.

Машина тем временем мягко вырулила на кованый мост. Внизу, журчала широкая река, тёмная, с едва уловимыми бликами от фонарей. И едва мы пересекли мост, водитель пояснил:

— Это Городище. Здесь в основном кузнецы живут, да мастеровые. Мелкие ремесленники, ткачи, гончары, плотники. Кто сам себе хозяин. У кого мастерская под домом, или рядом.

Я выглянул в окно — и правда. Дома были плотнее, с пристроями, выложенными из камня, с массивными ставнями. Где-то горел огонь в горне, в окне мелькала тень человека в кожаном фартуке. Здесь не было фабрик, но чувствовалась простая жизнь, которая заключалась в стуке молотов, скрипах станков и запахе дыма.

— А Портовая сторона — это, я так понимаю, порт и прилегающие к нему улицы? — предположил я.

Водитель кивнул:

— Верно, мастер. Причал, склады, рыбный рынок, закусочные. Правда, причал уже обветшал, да ремонта требует. Там шумнее. И народ поразношерстнее. Те, что с воды приходят, они люди простые, но не всегда правильные. В Портовом с ними разговор короткий.

Он замолчал, а я всё ещё смотрел в окно, где за сплошными фасадами чувствовалась жизнь — не витринная, не показная, а настоящая.

— А много ли человек в городе живёт? — спросил я, всё ещё глядя в окно, где за стеклом мелькали редкие прохожие да тени от фонарей.

— Человек? — переспросил водитель, будто уточняя неосознанно.

— Ну да, — удивился я. — Кого же ещё?

Он усмехнулся, уголком рта, будто услышал в моих словах какую-то наивность. Помолчал пару секунд и всё же ответил:

— Людей тысяч семьдесят, — сказал он спокойно, но как-то подчеркнуто выделил слово «людей». Не с поддёвкой, а скорее с интонацией, как будто в этом слове есть что-то особенное. — А всего в княжестве — тысяч пятьсот, может, чуть больше. Большая часть живут в деревнях, на хуторах, в поместьях. город идут только те, кому нужно. Да и то ненадолго.

Я молча кивнул. Семьдесят тысяч — это немного, особенно для административного центра. В столице с таким населением район не заполнишь, не то что город. И мне вдруг стало понятно, почему улицы здесь пусты даже вечером. Почему нет привычной столичной суеты, плотного потока машин.

— В городе живёт ровно столько, сколько нужно, — продолжил водитель. — Чтобы княжество не посчитали выморочным, не решили присоединить к соседям. А так душа у местных в деревне. В доме, где печка топится, а не батарея шумит. Где растет трава у порога, а в колодце холодная вкусная вода.

Я чуть усмехнулся и протянул, уже скорее про себя:

— Вот оно что… Тогда понятно, почему на улицах так мало народа.

Водитель не оборачиваясь кивнул. Машина мягко ехала дальше, по узкой улице, вдоль которой старые дома чередовались с низкими лавками и мастерскими. За окнами плыла успокаивающая тишина.

Машина тем временем незаметно покинула город. Последние домики остались за спиной, огни стали реже, а за окном снова потянулся лес. Густой, плотный, будто специально подступивший к самой дороге, чтобы напомнить, что здесь, за пределами городской черты, уже другая жизнь.

Я на мгновение задумался, а потом спросил:

— Куда мы?

Водитель не обернулся. Только чуть скосил глаза в зеркало и спокойно ответил:

— Известно куда. В семейное поместье Великого князя.

Я чуть нахмурился и переспросил:

— Поместье? Я думал, меня поселят в городской квартире. Поближе к управе. Чтобы, как говорится, быть на месте.

Он пожал плечами:

— Как решите, княже, так и будет. Никто вас силой в поместье держать не станет. Но по обычаю сперва вы должны там побыть. Пожить хотя бы немного. Осесть, стало быть. А прежде всего пройти обряд Синода.

Я насторожился:

— Обряд?

— Обычный, — успокоил водитель. — Ничего страшного. Просто традиция. Хоть у вас и есть бумаги, и кровь великокняжеская, но без обряда не положено. У нас это важно. Так повелось. Без благословения вас ни к Совету, ни к управлению не подпустят. И печать не выдадут.

Он говорил спокойно, без нажима, но в голосе чувствовалась твёрдость. Я чуть откинулся на спинку сиденья, смотря в темнеющую чащу за стеклом. Нахмурился. Обычай проверки крови был почти забытый. В большинстве княжеств от него давно отказались потому что в нём попросту не было нужды. Теперь всё подтверждалось зачарованными документами, гербовыми грамотами и отпечатками силы, зафиксированными в магической канцелярии. Их было невозможно подделать. Здесь, в Северске, всё было по-старому. Или как принято говорить «по покону».

Я тихо вздохнул. Обряд так обряд. Скрывать мне было нечего. Я знал, кем являюсь по крови. И пусть усопший князь мне очень дальним родственником, но связь между нами была.

Откинулся на спинку мягкого диванчика. Подголовник пах чем-то еловым, будто салон машины давно пропитался северским лесом. В окне мерцал лес, выныривая из темноты кронами, отливавшими серебром в свете фар.

— Здесь недалеко, — не оборачиваясь, спокойно сказал водитель. — За полчаса домчим. Усадьба старинная, с садом, террасой и каминой. Вам понравится.

Я не ответил. Просто продолжил смотреть в окно.

Водитель был прав, и спустя двадцать минут кортеж свернул с шоссе, Мы поехали по петляющей дороге, что вела сквозь лес. И в какой-то момент деревья расступились, открыв вид на каменную ограду.

Ещё через минут десять, из темноты вынырнули высокие, кованые ворота с потемневшими от времени створками. Над аркой виднелся герб, выложенный каменной мозаикой: щит с перекрещенными дубовыми листьями и массивной головой медведя. Старый родовой знак великокняжеской семьи. Простой и упрямый. Без изысков, всем своим видом как будто говорящий: «Мы здесь давно. И никуда не уйдём.»

Свет фонарей падал на камень, придавая ему мягкий янтарный оттенок. Мы проехали через арку, и машина мягко вывернула во внутренний двор и остановилась у крыльца.

Водитель молча вышел, обошёл авто, открыл мою дверь.

— Приехали, мастер, — сказал он и как мне показалось с облегчением выдохнул…

Я кивнул, поблагодарил и выбрался из салона.

Холодный воздух ударил в лицо. Пахло влажной землёй, хвоей, старым камнем.

Поместье Великого князя действительно выглядело основательно. Фасад был сложен из гладкого, округлого светло-серого камня, с редкими вкраплениями тёмных жил. Камень явно местный, тёплый, пористый, но при этом крепкий. Его укладывали плотно, без лишней отделки, будто дом вырос сам, как валун из лесной земли. В солнечную погоду он, должно быть, отливал серебром, а сейчас, в ночной тишине и свете фонарей, выглядел почти живым, как будто только что обтёрся от росы.

От фундамента и до ската крыши, тянулся широкий дымоход, камни в кладке которого были крупнее. Они делили фасад на две почти симметричные части, придавая зданию строгую основательность.

Большие окна особняка были с деревянными рамами, тёплого мёдового цвета. Древесина была обработана маслом, но не лакирована, и на солнце, вероятно, чуть золотилась. Сейчас стекла отражали мягкий свет дворовых фонарей.

На углу крыльца приютился низкий каменный фонарь, который, будто бы оберегал вход. Строение выглядело надежным. И мне вдруг показалось, что дом ждал меня. Будто мне здесь было самое место.

У входа в дом тянулась широкая терраса на крепких деревянных столбах, с вырезанными вручную перилами, украшенными лаконичным, но аккуратным орнаментом. Резьба была старой, местами потемневшей, но ухоженной. Доски пола были чуть потёртыми от времени, но не скрипели, а только тихо отзывались под шагами.

У стены стояла пара простых кресел, сбитых из толстой древесины. Одно кресло слегка накренилось, как будто в нём кто-то часто сидел, проводя здесь вечера в молчании или за неспешным разговором. На столике между ними расположился старый жестяной фонарь, в котором едва теплился огонь.

На террасе нас уже ожидали люди. Очевидно, княжеская дружина. Только на привычных бойцов они были непохожи. На них не было привычных строгих костюмов. Эти люди были облачены в странные, обшитые по краям мехом тонкие куртки из выделанной тёмной кожи, которые выглядели скорее как охотничьи. На ногах бойцов были широкие, чуть укороченные штаны, заправленные в высокие сапоги из мягкой кожи. Всё было удобным, не сковывающими движения.

Некоторые из бойцов носили длинные волосы, заплетённые в косы или убранные кожаными шнурами. На шеях у нескольких дружинников висели ожерелья из костей, зубов или обломков рога. И только гербовые нашивки семьи с тем самым щитом, дубовыми листьями и головой медведя подсказывали, что это не просто охотники, а дружинники дома. Люди, присягнувшие семье.

Я открыл было рот и хотел с иронией уточнить, что за карнавал устроили в честь моего прибытия. Уж больно нарочито всё выглядело: и терраса с вырезными перилами, и молчаливые воины в мехах и ожерельях, будто сошедшие со страниц древних летописей. Но не успел.

Водитель вдруг шагнул вперёд, выпрямился, и склонил голову в знак приветствия.

— Добро пожаловать домой, мастер Медведев. Меня зовут Владимир Морозов. Я воевода вашей дружины.

Я замер, не сразу осмыслив услышанное. Воевода? Ведь всё это время я воспринимал его просто как водителя, говорливого, но понятного. А он, оказался, одним из ключевых людей княжества.

Морозов тем временем обвёл рукой собравшихся:

— Это ваша дружина. Я познакомлю вас с ними чуть позже. А сейчас прошу за мной. Представители Синода уже ждут вас.

Он развернулся и пошёл по широким ступеням, ведущим в дом. Остальные дружинники расступились без слов, с легкими кивками приветствия.

Я задержался на долю секунды, потом тронулся следом. Поднявшись, я наклонился ближе к Морозову и, убедившись, что рядом никто не слушает, тихо уточнил:

— Неужто сам воевода решил привезти регента в княжество?

Он не сразу ответил. Только шагнул через порог, а потом, не глядя на меня, произнёс серьёзно, даже чуть жёстко:

— Я не мог доверить это никому. Слишком много поставлено на карту.

Я хотел было усмехнуться и пошутить, мол, не такой уж я и ценный груз. Но отчего-то не стал. Просто промолчал.

Мы вошли в холл. Свет здесь был мягким, рассеянным — его давали редкие светильники, закреплённые на стенах и под самым потолком. Они горели ровным, тёплым пламенем.

Помещение оказалось просторным. С высокими потолками и открытыми балками из тёмного дерева, покрытого маслом до глухого, почти чернильного оттенка. Между балками прятались старинные крепления, в которых когда-то, возможно, висели на цепях светильники.

Пол был набран из широких, плотно подогнанных друг к другу дубовых досок. Местами древесина потрескалась, рассохлась, но доски оставались надёжными. Сразу у входа виднелась крутая лестница из тёмного дерева, которая. вела на открытую галерею второго этажа, ограждённую перилами из того же потемневшего дуба.

Я с интересом осмотрелся, разглядывая холл. Первым, что бросилось в глаза, был сложенный из крупного серого камня камин. Он занимал почти всю торцевую стену напротив входа. Портал у него был высокий, почти в человеческий рост, с массивной дубовой полкой наверху. Полка была грубо отёсанной, со следами долота и старых сучков, как будто её не украшали, а просто положили как есть. Над камином висел герб семьи.

У самого камина стояла пара массивных кресел с высокими спинками, с подлокотниками в виде лап. Между ними расположился невысокий резной столик, на котором стояла керамическая лампа с приглушённым светом.

В центре комнаты стоял длинный деревянный стол без скатерти. Тяжёлый, на широких ножках, с застарелыми вмятинами и потёртостями. Вокруг расположилось несколько кресел с прямыми спинками, обитыми грубой, тёплой шерстью. Сиденья были чуть продавлены.

Я машинально вынул из кармана телефон. Посмотрел на экран, повертел аппарат в руке. На дисплее горело предупреждение: «Сети нет». Морозов, стоявший неподалёку, шагнул ближе:

— Представители Синода уже ждут вас в кабинете, — спокойно сообщил он. — Идёмте.

Он повернулся и неторопливо пошёл через гостиную. Я убрал телефон в карман и двинулся следом. Дерево под ногами отзывалось едва заметным скрипом.

Чтобы разрядить паузу, я сказал:

— Красивое поместье.

Морозов не обернулся, но ответил почти сразу:

— Этому дому очень много лет, мастер. С тех пор здесь почти ничего не менялось. Ни планировка, ни фасады, ни внутреннее убранство.

— Почему? — спросил я спокойно.

Морозов не сразу ответил. Только, проходя мимо старинного шкафа с коваными петлями, чуть замедлил шаг:

— Таковы традиции, — сказал он. — Мы следуем им не из упрямства. Это уважение к предкам. К тем, кто основал это княжество. Кто мы без памяти о них?

— Жаль, что связи здесь нет, — пробормотал я, снова вынимая из кармана телефон.

Экран по-прежнему показывал всё ту же картину: ни одной полоски сигнала. Будто я оказался не просто в другом городе, а где-то за пределами привычного цивилизованного мира. Телефон вдруг стал бесполезной пластиковой игрушкой.

— На первом этаже, в кабинете, есть стационарный телефон, — спокойно отозвался Морозов. — А если сильно нужно, на втором связь ловит. Правда, слабовато и только в трех местах. У окна в северной комнате, в хозяйской спальне и на лестничной площадке.

Я удивлённо поднял брови:

— Почему?

Морозов пожал плечами, будто речь шла не о чём-то серьёзном, а о погоде:

— Вышек мало. На всё княжество всего пара штук. Операторы, вроде, пытались ставить магические усилители. Даже привозили оборудование. Но, как ни старались, работают они здесь из рук вон плохо. То сигнал пропадает, то искажается. Говорят, лес мешает. Густой очень. А может, и не лес. Тут ведь… свои особенности. Скоро и сами поймете, Николай Арсентьевич.

Я ничего не ответил. Просто убрал телефон обратно в карман. Было в этом что-то странное и одновременно закономерное. Как будто само место противилось внешней суете и прогрессу.

Мы остановились у одной из дверей с тёмной латунной ручкой с едва заметным узором по краю. Морозов протянул руку, открыл её и, чуть склонив голову, пригласил меня внутрь.

— Прошу, мастер Медведев. Вас уже ждут.