Глава 6 · Обряд

В полутемном кабинете у прямоугольного стола сидели трое мужчин в белых рясах. Немолодые, с чуть сутулыми плечами и усталыми лицами, словно бы они уже долго ждали, пока регент прибудет в поместье. Один из синодников неспешно перелистывал страницы книги, Двое других о чем-то вполголоса переговаривались.

При нашем появлении все трое оживились. Один из жрецов, тот, что сидел посередине, чуть склонил голову и спокойно ответил:

— Мир дому вашему, мастер Медведев.

— Добрый вечер, — ответил я.

На секунду повисла тишина. Морозов жестом пригласил меня пройти в кабинет. Что я и сделал, оставив воеводу у двери. Взглянул на стол, в центре которого стояла широкая металлическая чаша с выгравированными по ободу знаками. Металл поблёскивал в мягком свете стоявшей сбоку лампы, отчего чаша казалась старой, потемневшей от времени. Внутри чаши виднелась налитая до краёв вода.

Я встал напротив жрецов, выпрямившись, как того требовала обстановка.

— Николай Арсентьевич Медведев. Волею закона и крови вы претендуете на право стать регентом Северска. Но только Память рода может подтвердить или отвергнуть ваше притязание, — чуть хриплым голосом произнес один из синодников с зачесанными назад седыми волосами.

Я молчал, не зная, что нужно ответить.

— Подайте руку, мастер, — тихо, но чётко велел жрец.

Я протянул ладонь. Жест получился немного напряжённым, хотя виду я старался не подавать. Я просто не любил, когда ко мне прикасались чужие люди Особенно в ритуальных обстоятельствах.

Жрец взял мою руку, неожиданно сильно сжал ее. Его пальцы были сухими, крепкими, как у плотника или кузнеца, а не как у того, кто проводит дни за молитвами. В руке жреца что-то блеснуло, а затем он резким движением провёл по моей ладони остриём ножа. Я еле заметно поморщился. Боль была терпимой, но резкой, будто холодная вода резко коснулась кожи. Из пореза сразу выступило красное. Я сжал ладонь, и несколько капель скатилось с ладони и упала в чашу, оставив тонкий след.

Вода в чаше дрогнула. Секунду ничего не происходил, но потом жидкость вспыхнула мягким серебром, начала мерцать, как ртуть под солнечным светом, хотя в комнате не было ни солнца, ни окон.

— Опустите руку в чашу, мастер, — продолжил синодник, не поднимая на меня глаз. — Так мы узнаем, кто перед нами. А вы поймете, кем были ваши предки. И кем можете стать вы.

Голос его звучал буднично, как будто речь шла не о судьбе, а о передаче книги по наследству. Я ещё раз взглянул на свою руку, а затем молча кивнул и опустил пальцы в воду. И вдруг мир качнулся.

Воздух в комнате словно бы сгустился, а меня неожиданно подхватил порыв ветра, будто чьи-то невидимые ладони мягко, но уверенно приподняли и унесли вверх. Воздух зашумел в ушах, и в следующее мгновение земля начала удаляться.

Я увидел княжество с высоты. Как будто кто-то развернул передо мной живую магическую карту. Подо мной растянулись массивы густых, тёмно-зелёных лесов, между которыми, блестя, струились голубые ленты рек и зеркальные чаши озёр. А на севере, чернели пятна болот. Там была граница со Скандинавской Империей.

Редкие деревни, как прижатые к земле, укрывались среди деревьев — крохотные пятна скошенных крыш, дымящих печных труб, тонкие нити дорог, теряющихся в чащах. Где-то вдалеке широкая река отсекала Северск от соседних княжеств. Вдоль её берега стояла одинокая избушка, крохотная, словно детская игрушка. А чуть дальше, в лесу, я заметил огромный, раскидистый старый дуб. И мне показалось, что его ветвях на секунду мелькнула большая, смутная тень, почти звериная.

А в самом центре всего, окружённый лесами, реками и тишиной, стоял Северск. Тихий, собранный, как узел на шее родового платка.

И тогда ветер прошептал:

«Ты должен сохранить это. Следовать традициям предков.»

И я хотел было спросить: что значит сохранить? кого? от кого? Но не успел.

Ветер снова схватил меня, и резко швырнул к земле. Мир качнулся, как на волне, и всё потемнело. Пространство сжалось. Воздух стал вязким, глухим, тяжелым.

Я оказался на земле. На пороге руин поместья. Камни были разбросаны, как будто кем-то вырваны из земли. Крыша провалилась, обнажив почерневшие, обгоревшие ребра стропил. Черепица валялась под ногами. Я осмотрел себя. Одежда на мне была порвана, руки испачканы в чем-то красном, липком.

Я сделал шаг, и услышал, как под подошвой хрустнуло стекло. Всмотрелся за ограду.

Вдали пылал лес. Черный дым тянулся к небу, будто хотел закрыть собой весь свет. Горячий воздух обжигал горло. Дышать становилось трудно.

Из-за клубов дыма, на самом краю видимости, шевелились странные силуэты, лишь отдалённо похожие на людей. Они стояли и молча смотрели, словно ожидая чего-то. И в их напряженной неподвижности было что-то тревожное. Не враждебное, скорее, по детски растерянное.

Небо тем временем сжималось. Чёрные, неровные тучи медленно, но неотвратимо надвигались с запада.

Я повернулся туда, где должен быть город. И замер.

Над линией горизонта высились десятки кирпичных мануфактурных труб, из которых поднимался густой дым. Он не тянулся ввысь, а словно стелился по земле. Где-то вдалеке гудели машины. Светились окна, блестели ленты новых дорог. Слышался шум стройки. Это был уже не Северск.

— Мастер Медведев…

Голос жреца пробивался будто сквозь толщу воды. Он был приглушённый, но настойчивый, и с каждой секундой становился всё яснее, вытаскивая меня из лап наваждения, как за нитку вытаскивают пакетик чая из кипятка.

Я замотал головой, будто пытаясь стряхнуть липкую пелену сна. Картина пожара, рухнувшего поместья и чернеющего неба исчезла, растворилась. Перед глазами снова был кабинет. Всё стояло на своих местах.

Я по-прежнему стоял у стола, вокруг меня были все те же трое жрецов в белых рясах. Их лица были напряжёнными. Один, тот, что сидел справа, всё ещё держал мою ладонь. От его кожи шли слабые, едва видимые белые искорки целительной магии. Она ползла по моей коже, оставляя лёгкое покалывание и ощущение прохлады.

— Мастер Медведев, с вами всё хорошо? — спросил он, с беспокойством глядя мне в лицо.

Я глубоко вдохнул, убедившись, что воздух в лёгких настоящий, без запаха дыма и гари. Затем кивнул:

— Да. Я в порядке.

Голос получился хриплым, но ровным. Я слегка наклонился вперёд, будто тело на мгновение потеряло точку равновесия. Всё вокруг оставалось на своих местах: кабинет, жрецы, мягкий свет ламп. Морок спал, оставив только ощущение какой-то напряженной опасности. Как будто между мной и настоящим оставалась тонкая, почти прозрачная пелена.

Я сделал шаг, чтобы собраться, и в этот момент почувствовал, как чья-то рука легла мне на плечо. Движение было уверенным как будто тот, кто стоял рядом, не впервые помогает кому-то прийти в себя.

Я повернул голову и встретился взглядом с Морозовым, который стоял за моей спиной. Он смотрел на меня спокойно, с той же невозмутимостью, к которой я уже привык, но что-то в нём всё же было другим. Мне почудилось, что в нем мелькнуло торжество. Как будто он знал, что я увидел то, что не каждый должен видеть.

Воевода не задавал вопросов. Он дождался пока я кивну ему, давая понять, что не собираюсь падать. И лишь после этого убрал руку и снова отступил на шаг в сторону.

Жрецы переглянулись с явным удивлением. Как люди, которые привыкли к к отработанному обряду, где каждый шаг привычен, а исход предсказуем. И вдруг что-то пошло не по схеме.

— Я прошёл обряд? — спросил я, чтобы разрядить повисшее в комнате молчание. Оно тянулось чуть дольше, чем было нужно, и становилось неловким.

Старший из синодников торопливо произнёс:

— Да, мастер Медведев. Кровь признала вас. Церемония вступления на княжение состоится завтра в здании Совета.

Я едва заметно кивнул в ответ. Голова ощущалась тяжёлой, будто наполовину ещё находилась в том, что я видел в чаше.

— Хорошо, — тихо отозвался я.

— Не будем вас отвлекать, — сказал тот же жрец, разглаживая рясу на груди. В голосе чувствовалась вежливая поспешность, желание оставить меня в покое. — До свидания

— До свидания, — отозвался я рассеянно, не сразу осознавая, что ко мне обратились по новому.

Синодники не стали затягивать прощание. Один за другим они направились к двери. Я же устало подумал, что не отказался бы от чая. Простого черного чая с листиками мяты, которые обычно добавляла Марина. Тело уже подсказывало, что день выдался долгим. А вечер был полон чудес, и что-то мне подсказывало, что эти чудеса еще не закончились. Только сейчас я смог спокойно осмотреть хозяйский кабинет. Тот, что на ближайшее время станет для меня рабочим местом.

Кабинет оказался просторным, но здесь не было излишнего лоска, как в кабинете моего отца, где каждая вещь будто выставлялась напоказ, чтобы напомнить о статусе и власти. Здесь всё было проще.

Пол был набран из широких досок, потемневших от времени, но натёртых до мягкого матового блеска. В местах, где стояла мебель, древесина стерлась сильнее. Особенно это было заметно под ножками стола и кресел. Рабочий стол стоял у окна. На столешнице не лежало ничего лишнего: набор для письма, несколько бумаг, старый перочинный нож с резной ручкой. Перевернутая рюмка на ножке из темного металла.

Кресло за столом соответствовало стилю. Оно было массивное, с прямой спинкой, обитое плотной тканью, немного вытертой на подлокотниках. В углу, ближе к стене, стояла старая тёмная от копоти буржуйка. Рядом с ней виднелось металлическое ведро с углём и совок.

Книги занимали почти всю дальнюю стену. Полки были заставлены до самого верха, кое-где тома стояли в два ряда. Некоторые — потертые, с потрескавшимися корешками, другие — новее, аккуратно подписанные. Всё это не напоминало библиотеку, собранную для вида. Скорее рабочую коллекцию.

На стене, над креслом, висела карта княжества, нарисованная когда-то очень давно. Вручную, с тщательным вниманием к каждой мелочи. Бумага пожелтела от времени, кое-где покрыта сетью тонких трещин. Край у неё был обожжён — видно, её когда-то спасали из огня.

Повернулся к Морозову. Он всё ещё стоял у двери и ждал, что я заговорю.

— Этот обряд… — начал я, не зная, как подобрать слова. Всё, что произошло, было слишком чудным, чтобы объяснить это в двух фразах.

Морозов не двинулся с места, только слегка приподнял подбородок.

— Вода должна была принять кровь и вытолкнуть её на поверхность. — сказал он спокойно. — Именно в этом и заключается обряд.

— Вот только случилось другое, — тихо возразил я.

Я подошёл к окну, отдёрнул в сторону тяжёлую штору. За стеклом царила глубокая, почти вязкая темнота, и в окне не было видно ничего, кроме собственного отражения. Но я знал, что где-то там, за домом мрачной оградой возвышается лес. Тот самый, что я видел сверху в огне. И в тишине.

— Я видел…

— Вы увидели то, что должны были, — перебил Морозов и сжал кулаки. — Как истинный князь Северска.

— Регент, — негромко поправил я и нахмурился. — Я здесь до тех пор, пока не объявится настоящий князь. Пока Совет не решит.

Морозов устало усмехнулся, как человек, который знает больше, чем говорит.

— Конечно, — сказал он, но мне показалось, что он согласился лишь чтобы не спорить.

— Где мои покои? — спросил я, чувствуя, как усталость после дороги и обряда начала брать свое. — Мне бы немного отдохнуть…

Морозов чуть склонил голову, выпрямился и ответил с сдержанной вежливостью:

— Прошу прощения, князь, но я должен ввести вас в курс дел. Есть вещи, о которых вы должны знать сейчас.

Я посмотрел на него и с надеждой уточнил:

— Это не может подождать до завтра?

Он покачал головой.

— Нет, мастер. Надо сегодня. До того, как вы отправитесь отдыхать.

Я тяжело вздохнул. Желание лечь, закрыть глаза и просто побыть в тишине не отпускало. Но Морозов смотрел серьёзно. И по его взгляду было понятно — вопрос был не в том, удобно мне или нет.

Я кивнул, устало, немного обречённо произнес:

— Ладно. Хорошо.

— А потом еще и повечерить можно. Вы ж сегодня ничего не ели, — напомнил воевода

Я хотел было сказать, что не голоден и вполне могу обойтись остатками галетного печенья, которым перекусывал в пути. Однако в животе внезапно заурчало.

Мужчина указал рукой на кресло за рабочим столом:

— Присаживайтесь. В ногах, как говорится, правды нет. А разговор предстоит не на пять минут. Кстати, где-то у вашего родича здесь хранилась наливка, — сказал Морозов, проходясь по кабинету и потирая ладони, будто отогревая их. — Он её берег для особых случаев.

Он подошёл к стене, заглянул за тяжёлую штору в углу комнаты. Там, в полумраке, скрывалась узкая полка, аккуратно вмонтированная в нишу. Морозов нащупал рукой и достал початую бутылку: тяжёлое, немного запаленное стекло, сквозь которое была заметна густая, рубиновая жидкость. Свет от лампы мягко проходил сквозь стекло, окрашивая тень на стене в тёплый бордовый тон.

— Достаньте чарки из верхнего ящика, — попросил он, не оборачиваясь, и подошёл к столу.

Я взялся за ручку ящика, и тот на удивление легко поддался, с тихим скрипом. Внутри действительно лежали две тяжёлые стеклянные чарки с толстыми стенками. Простые, но добротные. Поставил их на стол.

Морозов с привычной уверенностью вынул пробку из бутылки, легко, без лишнего шума. Плеснул наливку — ровно, не жадничая, но и без излишка. Аромат сразу наполнил воздух — вишня, немного пряностей, еле заметная нота дерева.

Он взял свой стакан, уселся в кресло напротив, поудобнее устроившись, и оперся одной рукой о подлокотник. В комнате стало чуть тише — словно разговор готовился к новому повороту, спокойному, но важному.

— Ваш родственник уважал эту наливку, — сказал Морозов, легко покачивая стекло в руке. — Пьянство порицал, конечно. Но порой позволял себе немного согреться глотком-другим. Особенно после обрядов Синода.

Он говорил ровно, будто вспоминал что-то личное. Затем взглядом скользнул по моей руке, остановившись на свежем следе тонкой светлой полоске от ножа на ладони.

— Как, например, сегодняшний, — добавил он и чуть приподнял брови. — В нашем княжестве появился молодой князь.

— Регент, — поправил я, без нажима, почти машинально.

Морозов сделал вид, что не услышал. Всё так же спокойно взглянул на меня, затем поднял чарку.

— В честь назначения, — сказал он, и сделал глоток.

Я кивнул и выпил вслед за ним. Наливка оказалась крепче, чем ожидалось, но мягкой. В ней чувствовалась немного терпкости и горечи.

— Ваш дядя сделал многое для Северска, — сказал Морозов, слегка поворачивая в руках тяжелую чарку. Голос его оставался спокойным, но в нём проявилось что-то личное. — А поверьте, работать здесь очень сложно. Это не чин в столице. Это титанический труд.

Я постарался, чтобы это прозвучало не вызывающе и заговорил негромко:

— У меня, признаться, небольшой опыт в управлении. Но, если честно, пока сложностей не вижу.

Он не перебивал, ждал. Я продолжил, глядя в сторону карты на стене:

— Княжество живёт на дотации. Промышленности — почти нет. По тому, что я видел в городе, производство отсутствует как класс. Всё держится на ремесле, да на частных лавках.

Я перевёл взгляд на Морозова:

— Помещики вряд ли платят в казну такие уж налоги или создают сколько-нибудь значимые рабочие места. Жизнь здесь размеренная, почти неподвижная. И пока не видно, отчего тут можно так уставать.

— В этом и сложность, мастер Медведев, — протянул Морозов, сделав ещё один глоток наливки. Говорил он, не торопясь, как человек, который знает, что спешить тут не к месту. — Видите ли, это княжество… непростое. И не стоит пускать сюда разные сетевые лавки и мануфактуры.