Глава 7 · Блуждают тени

Он повертел в пальцах чарку и поставил ее на стол.

— Поэтому я и хотел поговорить с вами именно сегодня, пока вы не пообщались с Советом. Потому что Совет будет убеждать вас, что прогресс необходим. Что пора строить мануфактуры, объясняя это благом. И все это будет звучать правильно. Логично. Быть может вы подумаете, что так будет лучше…

Я чуть подался вперёд:

— И в чём они неправы? Ваше княжество имеет столько возможностей для роста… — начал я, но Морозов перебил, негромко, спокойно:

— Наше княжество, — поправил он назидательно. — Не моё, не их. Теперь оно и ваше тоже. Официально.

Я замолчал. Он сделал паузу, потом продолжил, уже чуть мягче:

— Так уж сложилось, что вы первый наследник, который не воспитывался здесь, в Северске. Вы выросли в столице, среди книг, строгих правил и чётких границ. А здесь всё иначе. Здесь многое существует по своим законам. По старому покону.

Он говорил просто, без нажима. Но в его голосе зазвучал металл.

— Потому многое из того, что я расскажу вам, будет звучать чудно. Может быть, даже сказочно. Но это не значит, что это выдумка или какая-то игра. Это просто Северск. И таким он остаётся уже много поколений.

Воевода встал, неторопливо направился к полке у противоположной стены. Он на мгновение замер, провёл пальцами вдоль корешков книг, будто что-то вспоминая, а потом вытащил из глубины полки толстую тетрадь в кожаной обложке.

Обложка была тёмная, мягкая на вид, с замятой от времени верхней частью. Морозов повернулся, подошёл к столу и бережно положил тетрадь передо мной.

— Ваш дядя делал записи, — тихо сказал он, — чтобы передать знания о Северске тому, кто придет после него. Чтобы вы смогли понять, куда попали и какой мир теперь вас окружает. Почитайте. Хотя бы немного. Потом поговорим предметно. Так нам станет проще понять друг друга.

Я кивнул и взял тетрадь в руки. Немного помедлив, я все же открыл первую страницу. Бумага внутри была плотная, с желтоватым оттенком. Строчки написаны аккуратным, чуть наклонным почерком.

На первой странице было выведена фраза:«Тому, кто возглавит Северск. И да не познает его сердце хаоса этого мира.»

Я провёл пальцем по строчке, будто проверяя, не сотрется ли она от прикосновения. Хотя и понимал, что чернила давно впитались в бумагу и высохли. И в этих словах чувствовалась надежда. Как будто человек, писавший это, верил, что тот, кто придет после него, поймёт. На мгновение стало неловко от того, что Морозов смотрел на меня будто видел перед собой настоящего князя. Не регента. Не случайного парня, которого отец сослал подальше от столицы, чтобы наказать за недостойное поведение.

Я перевернул страницу. На развороте нашелся карандашный рисунок. Сделан он был с вниманием к деталям: фигура высокого старика с длинными руками, растрепанной шевелюрой и спутанной бородой, в которой проглядывали листья, сухие веточки и сухая хвоя. Лицо мужчины было узким, словно вырезанным из дерева. из под кустистых бровей на меня смотрели черные угольки глаз. Подписи не было, но сбоку шли строки, написанные всё тем же неровным, живым почерком:

«Леший. Хозяин леса. В Северске обитают два представителя этого вида. Территории между ними строго поделены, но иногда возникают споры. Лешим служат лесовики, которые помогают хозяину присматривать за угодьями.»

Я некоторое время просто смотрел на рисунок, не зная, как реагировать. Появилась странная досада. Может я и городской обыватель, но не настолько наивен, чтобы купиться на подобные шутки. Я разочарованно вздохнул и закрыл тетрадь. А затем холодно взглянул на Морозова и спокойно произнес:

— Очень интересный розыгрыш.

Воевода не улыбнулся. Только чуть наклонил голову, будто ждал, что я скажу что-то подобное. А затем невозмутимо ответил:

— Это не шутки, Николай Арсентьевич. Прозвучит странно, но именно здесь сходятся два мира. Наш, человеческий, и тот, что существовал задолго до людей. Мир тех, кого у нас принято называть нечистью. О них слагают сказки и легенды. Большинство считает их выдуманными, но есть те, кто точно знает — сказочный мир существует. Он ближе чем кажется.

Я усмехнулся и недовольно выдал:

— Ага, все так. Именно здесь сказка становится былью.

— Так и есть, — подтвердил мужчина и кивнул в сторону окна. — Взгляните сами.

Я нехотя поднялся с кресла и подошёл к окну. Не потому, что надеялся увидеть нечто необычное — скорее наоборот. Хотел убедиться, что всё это глупая шутка. И потому беседу можно спокойно закончить и, наконец, уйти отдыхать.

Я сдвинул штору, наклонился ближе к стеклу и сощурился, вглядываясь в темноту.

И отпрянул, едва не вскрикнув.

На лужайке, в неверном свете фонаря, действительно что-то было. По траве вышагивали полупрозрачные силуэты, очень похожие на каких-то чудных зверей. Они то проявлялись, словно из тумана, то исчезали, оставляя после себя лишь лёгкое мерцание, будто воздух в тех местах становился плотнее. Некоторые были похожи на оленей, но с тонкими, вытянутыми мордами и странно изогнутыми рогами. Другие напоминали птиц, но с плавающими контурами крыльев. И почему-то все это не напоминало шоу. Всё происходящее было слишком тихим и естественным, как будто эти существа были здесь всегда.

— Это духи леса, — спокойно пояснил Морозов, оставаясь сидеть в кресле. — Они любопытные. И любят сплетничать. Прознали, что в доме появился новый князь. Вот и пришли поглядеть.

Я не обернулся. Всё ещё смотрел в окно, пока не сказал сипло, почти шёпотом:

— Это фокусы. Такого не бывает.

Но в тот же миг возле стекла появилось что-то светлое. Я инстинктивно отступил на полшага.

Снаружи, прямо на уровне моего взгляда, зависла… бабочка. Только когда она развернулась, стало ясно: это не насекомое, а небольшая полупрозрачная белка. У неё были крылья, тонкие, как у летучей мыши, но полупрозрачные, с лёгкой золотистой каймой. Она упёрлась передними лапками в стекло, мордочка приблизилась вплотную, и на стекле остался тёплый, запотевший след от дыхания.

Иллюзии так себя не вели. Потому что не могли дышать.

Я молчал. Морозов тоже. И в этой тишине, которая теперь казалась совсем другой, я понял — это место действительно живёт по своим законам. И моё «не может быть» здесь ничего не значит.

— Что за чертовщина… — пробормотал я, отступая от окна на пару шагов.

Воздух у стекла казался чуть прохладнее, и даже после того, как я отвернулся, у меня перед глазами всё ещё стоял образ той странной белки с любопытными глазами и крыльями. Сердце стучало чаще, чем хотелось бы, но я пытался не выдать волнения ни голосом, ни движением.

Рука машинально дернулась вверх, чтобы повторить жест, заложенный с детства. Хотелось осенить себя священным знаком. Я вовремя остановился, опустил ладонь. Последнее, чего мне хотелось, это выглядеть в глазах Морозова паникером.

— Вы не сошли с ума и не отравлены. Вы начали видеть нечисть, — спокойно пояснил он. — Обряд открыл для вас истинное зрение. Рано или поздно всё равно бы поняли: это княжество хранит свои секреты. Мир нечисти и впрямь существует. И я готов рассказать вам обо всем подробно. ничего не скрывая.

Я вздохнул и прошёл обратно к креслу. Остановился рядом, чувствуя, как разум судорожно ищет хоть какое-то объяснение, за которое можно зацепиться. Что-то знакомое и логичное.

— А может, это всё фокусы, — пробормотал я, косясь в сторону окна. — Кто-то в городе, наверное, подобным промышляет. Местный мастер иллюзий шутит, чтобы развлечь деревенских.

Голос звучал ровно, но даже самому себе я не слишком верил. Владимир не возражал, давая мне возможность успокоиться.

— Мастер Медведев…

Негромкий, но чёткий голос прозвучал от двери, прервав мои размышления. Я обернулся. В дверном проёме стояла девушка лет восемнадцати. На ней была уже знакомая куртка из выделанной кожи с меховой оторочкой, какие носили местные дружинники, высокие сапоги, ремень с пряжкой. На поясе у неё висел нож в плотных ножнах. Вид у неё был спокойный, собранный, взгляд уверенный и прямой.

— Я пришла сообщить, что дружина готова присягнуть новому князю, — сказала она, чуть склонив голову.

— Да… — начал было я, но вдруг запнулся.

Что-то в её облике меня насторожило. Неуловимое, но настойчивое ощущение, будто передо мной не просто человек. Словно за привычным силуэтом дружинницы проступало что-то иное — не угрожающее, но чуждое. Взгляд девушки был слишком пристальным, чересчур внимательным. Как будто она не просто смотрела, а изучала, вглядываясь глубже, чем стоило.

И ещё я заметил деталь, от которой внутри что-то сжалось: от девушки тянулись две тени. Одна — обычная, чёткая, как и полагается при свете лампы. А вторая была чуть смещённой, как будто от другого источника освещения, которого в комнате не было. Эта вторая тень отставала, двигалась с запаздыванием и дрожала иначе.

Я перевёл взгляд на Морозова. Он стоял спокойно, будто всё видел и ничего необычного в этом не находил. На его лице не было ни удивления, ни тревоги — только сдержанное внимание. Как у человека, который привык к таким вещам и не считает нужным их объяснять.

— Спасибо, Лада, — спокойно сказал за меня Морозов.

Я всё ещё смотрел на девушку, не в силах подобрать слова. В груди свернулась тугая пружина и я осознал, что моя привычная реальность треснула как ненадежный весенний лед…

— Это… — выдохнул я, не закончив.

Морозов чуть повернулся ко мне, голос его остался ровным, почти будничным:

— Лада, дружинник вашей семьи.

Он говорил так, будто всё это не требует дополнительных объяснений. Но через паузу добавил:

— Она двоедушница. В ней живут две сущности: душа самой Лады и очень древний лесной дух. Это старая история, проклятие её рода. С рождения каждый ребёнок в семье носит в себе… нечто. Сначала они сливаются, а потом учатся жить вместе. Или не учатся. У каждого свой путь.

Я перевёл взгляд на девушку. Она не двинулась с места, стояла спокойно, чуть вытянувшись по стойке. Лицо у неё оставалось без выражения, но не пустое. Просто сосредоточенное. В глазах по-прежнему было то странное — не злобное и не дикое, а как будто не совсем человеческое внимание.

— Девушка старается, — продолжил Морозов. — Она учится держать дух под контролем. Но выходит не всегда.

Он замолчал. Не для того, чтобы напугать, а потому что больше, по его мнению, говорить не нужно. Всё, что происходило, было частью здешнего уклада. И мне предстояло либо принять это, либо продолжать удивляться.

— Меня не нужно контролировать, — вдруг резко произнесла Лада, сузив глаза.

Её голос изменился. Он стал словно расслаивавшимся, как если бы говорили сразу несколько голосов — низкий, хриплый и несколько почти шепчущих под ним.

Я невольно попятился и тяжело опустился в кресло. Сердце учащенно забилось, руки дрогнули. Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог… Да и что тут сказать? Я потер переносицу и вдруг подумал, что дома сегодня подают макароны. С сыром. Пока меня знакомят здесь с нечистью.

— Возьми себя в руки, Лада, — сурово приказал Морозов. — Знай свое место.

Его голос прозвучал ровно, но в нём была сила, от которой захотелось опустить голову, закрыть лицо ладонями, но я сдержался, усилием воли и остался сидеть, стараясь дышать ровно.

А вот Лада… Она тотчас склонилась. Почти до самого пола. Резко, как будто что-то сильное придавило её сверху. Волосы соскользнули вперёд, закрыв лицо, плечи дрогнули.

— Прости, воевода, — едва слышно прошептала она.

— Жди в коридоре, — коротко велел Морозов.

Лада молча развернулась и вышла, не оглядываясь. Она не выглядела сбегающей, скорее послушной дружинницей.

Дверь закрылась тихо. В комнате повисла напряжённая тишина. Я всё ещё сидел, чувствуя, как по спине бегают мурашки.

— Это сложно принять, если с рождения живёшь во внешнем мире, — спокойно сказал Владимир, уже обращаясь ко мне. Он чуть кивнул, будто подтверждая нечто давно понятное. — Поэтому я и предложил вам сперва наливку старого князя. На трезвую голову в такое не верится. Легче подумать, что пора в дом скудоумия. Или что галлюцинации пришли вместе с усталостью.

Он взял со стола опустевшую чарку и перевернул ее. По толстому стеклу изнутри потекла красная вязкая капля. Она легла на деревянную поверхность и замерцала в свете лампы как магический светлячок.

Я всё ещё чувствовал, как напряжение дрожит где-то под кожей, но слова сами сложились и вырвались наружу.

— Допустим, — пробормотал я. — В это тяжело поверить… но допустим, это не розыгрыш. И всё, что вы говорите… все, что мне продемонстрировали — правда. Я…

— Вы встаете на непростой путь, князь, — спокойно закончил за меня Морозов, без нажима, как будто просто подхватил мысль, которую я не успел сформулировать. — Потому что знают про нечисть многие. Но видеть то, что скрыто, могут не все. И в Северске живут те, кто давно отвернулся от настоящего мира. Считают, что всё это… — он указал в окно, — что это все басни, да обычные страшные сказки, которые рассказывают перед сном детишкам. А некоторые и вовсе кричат о бесовщине.

Он выждал паузу, а потом добавил:

— А нечисть… нечисть людей не особо-то жалует. Не за страх. А за равнодушие, за шум, за железо и дороги. Они не против нас, но и не с нами. Им свой мир важен. И никакого прогресса они не примут. Вам придётся жить между двумя мирами: человеками, многие из которых будут ждать изменений, и теми, кто этих изменений боится. Сохранить равновесие — вот ваш путь, князь. И никто, кроме вас, его не пройдёт. Никто другой не осилит.

Он тяжело вздохнул, словно подводя итог, и посмотрел прямо.

— А теперь идёмте. Дружина ждёт. Бойцы готовы принести присягу новому князю.

На непослушных ногах я пошёл за Морозовым и Ладой — двоедушницей, как он её называл. Девушка шла чуть впереди, не оборачиваясь. Я старался держать темп, но мысли вязли в голове, как в тине.

Всё происходящее казалось слишком странным, чтобы принять это сразу. Не укладывалось в голове. Весь мой опыт говорил, что меня пытаются обмануть. Хотелось за что-то зацепиться, найти объяснение, хоть какое-то.

«Это всё розыгрыш,» — упрямо стучало в голове. — «Мастер иллюзий. Представление, чтобы проверить или запугать. Показать силу, сыграть на нервах. Придуманный спектакль…»

— Если бы Лада была ненастоящей, — вдруг сказал Морозов, не сбавляя шага и даже не оборачиваясь, — вы бы почувствовали всплеск силы. Иллюзиям требуется подпитка. А изменение облика — особенно такой точный и устойчивый — оставил бы след. Поверьте, князь, вы бы это заметили.

Я посмотрел ему в спину. Он говорил тем же тоном, что и прежде, будто обсуждал не мистику, а особенности местного климата.

— Здесь есть вещи куда более сложные для понимания, чем балаганные фокусы, — продолжил он. — И, в отличие от иллюзий, они вполне реальны.

— Я пытаюсь… поверить, — сдавленно сказал я.

Мы шли по коридору, и шаги отдавались в стенах глухим эхом. Лампы под потолком светили мягко, желтовато, как будто дом сам не любил резкий свет. Воздух был тёплый, пах старым деревом, сушёными травами и горящими в камине поленьями. Всё это казалось слишком обыденным для разговора о леших и двоедушниках.

Морозов остановился и обернулся ко мне.

— Это будет непросто, — сказал он. — Но мы вам поможем. Да, Лада?

— Поможем, — ответила она просто, почти бесцветно. Но не равнодушно. В голосе слышалась уверенность, как в чём-то давно решённом.

Мы продолжили идти — я, всё ещё пытающийся удержать равновесие между привычным и непонятным, Морозов — ровный, собранный, будто знающий, куда именно ведёт. А между нами шагала Лада. Молчаливая, с выпрямленной спиной, с двумя тенями, одна из которых отставала от другой на полшага.