Глава 8 · Клятва

Мы вышли на террасу. Ночной воздух оказался прохладнее, чем я ожидал. Под ногами поскрипывали доски, и этот звук будто растворялся в напряжённой тишине, повисшей над двором.

Бойцы молча стояли перед террасой. Как только мы вышли из дома, они склонили головы и застыли. Лада без слов сошла по ступеням вниз и заняла своё место в строю, ничем не выделяясь, будто никакого странного разговора в коридоре не было.

Морозов обвёл взглядом стоящих перед ним людей. В этот момент во дворе не было ни звука — даже ветер будто стих.

Воевода выждал пару секунд. А потом заговорил. Голос его звучал спокойно, негромко, но слышался отчётливо:

— Дружина. Мы потеряли князя, которому служили. Того, кто держал порядок и не позволял миру рассыпаться.

Он замолчал на мгновение, и это молчание оказалось гулким. Как будто все ждали, затаив дыхание.

— Когда он ушёл, — продолжил Морозов, — вместе с ним исчезла сила, что держала границу между мирами. Он не был героем из легенды. О нём не будут слагать песни. Но он защищал княжество, пока мог.

Мужчина снова оглядел строй. И от этой тишины, от сдержанных лиц и ровных тел вдруг стало по-настоящему тревожно. Будто каждый из них знал то, что мне пока еще было неведомо.

Морозов поднял взгляд, оглядел всех ещё раз.

— И в наших сердцах, и в сердцах тех, кого он когда-то спас… он останется. И будет всегда.

Я невольно перевёл взгляд в сторону. Чуть поодаль, ближе к границе света, отбрасываемого фонарями, стояли духи. Те самые, полупрозрачные, мерцающие, будто сотканные из тумана. Раньше я видел их мельком, но сейчас… сейчас выходило, что они настоящие, а не иллюзия.

Духи стояли почти неподвижно, как и дружина, только едва покачиваясь, словно от несуществующего ветра. Их очертания дрожали, сливаясь с ночным воздухом, но черты становились различимее. Один был высок и тонок, почти как человек, но с длинными, извивающимися пальцами и лицом, скрытым под дымкой. Другой был приземистым, с короткими лапами и круглой мордой, похожей на барсучью, только с глазами, светящимися изнутри мягким голубым светом. И я вдруг понял: они внимательно слушают воеводу, внимая каждому его слову.

Морозов, не торопясь, повернулся в сторону духов. Он чуть склонил голову, будто приветствуя их. И духи отозвались. Несколько из них придвинулись ближе, другие лишь наклонили головы в ответ.

— Вы пришли стать свидетелями новой клятвы, взамен той, которая больше не держит порядок, — Морозов будто разговаривал с соседями по двору. — Сегодня в наш край явился новый князь. Он прошёл обряд. И кровь показала: он может править.

Я стоял чуть позади и невольно напрягся. Хотел было напомнить, что я — только регент и временщик, пока не найдут нового князя, Но Морозов продолжил мягко и спокойно:

— Он молод. Прозорлив. И умеет слушать. Сердце его открыто и глаза способны видеть. А остальное — приложится.

Духи кивали. Кто-то еле заметно, кто-то глубже, сдвинув полупрозрачные плечи. И в этом движении, лишённом человеческой мимики, почему-то читалось одобрение. Или, по крайней мере, признание факта. Они приняли сказанное.

Я поёжился. От ночного воздуха или от того, что всё это происходило слишком спокойно, без моего участия. Будто решения давно приняты, и меня просто ставят в известность.

Воевода наконец обернулся ко мне. Глаза его показались черными.

Он медленно склонил голову… и не просто кивнул из вежливости, а действительно поклонился. Глубоко, до самого пояса. Жест не был наигранным.

— Благодарим тебя, княже, — сказал он, всё ещё склонившись. — За то, что откликнулся. За то, что принял правление нашими землями. Благодарим, что не отказал и не отвернулся. Благодарим, что остался и поддержал нас.

Я вдохнул, собираясь возразить, что являюсь лишь регентом. Но не успел.

Потому что в ту же секунду вся дружина, стоявшая у подножия террасы, как один человек, выкрикнула:

— Благодарим!

Голос был сильный, хрипловатый, не строевой и парадный, и оттого ещё более живой.

И в этот момент будто ветер подхватил слово и понес его дальше, разнося его эхом над лесом, утаскивая к реке, к болотам, к тем местам, о которых я пока только слышал и заметил в видении. Где-то вдали, на верхушках деревьев, взметнулись птицы. Тень от их крыльев скользнула по небу, а в следующий миг всё снова затихло.

Я стоял, не двигаясь. Морозов бросил на меня непроницаемый взгляд. Затем повернулся к дружине и заговорил:

— Мы больше не сироты после смерти старого князя, — сказал он. — Теперь у нас есть новый владыка. И пришло время принести ему клятву.

Он сделал короткую паузу, оглядев строй.

— Если кто из вас не желает оставаться в Северске — скажите об этом сейчас. Мы не станем держать зла. Проводим как дорогого гостя. Из казны выплатим отступные, как и положено. Каждый волен выбирать свою дорогу. Вы честно отслужили свой срок.

Все остались на своих местах. Кто-то лишь чуть выпрямился, кто-то сжал руки крепче на поясе. Но ни одного слова, ни малейшего намёка на сомнение.

И в этот момент я ощутил, как тревога, прочно осевшая в груди с самой дороги к поместью, впервые немного отступила. Не ушла совсем, а просто стала тише. В этих людях было что-то надежное, как гвоздь в старой доске. Они могли не улыбаться, не выражать чувств, но всё же… остались.

А если никто не бежит — значит, тут не всё так плохо. Быть может, и правда, ближайшие полгода не станут такими гнетущими, как мне казалось вначале.

Сейчас, в ночной тишине, всё вокруг отчего-то казалось мрачноватым. Тени лежали густо, свет фонарей едва пробивался сквозь темноту, а лес у границы двора казался непроницаемым. Но я поймал себя на мысли: завтра, может быть, всё будет иначе. При дневном свете это место может оказаться не таким уж угрюмым. Может, даже уютным.

Я представил, как высплюсь наконец на мягкой перине. И проснусь с утренним солнцем. Как поем нормальной еды, со свежим хлебом, который только вынули из печи, с чаем из лесных трав. Может, даже найду что-то интересное для себя. Или увижу ту самую нечисть, о которой писал старый князь в своей тетрадке.

А может, и вовсе стоит воспринимать всё это путешествие, как своего рода каникулы от привычной жизни. Отдохну от столичной столицы и вечной настороженности. Здесь, среди лесов можно хотя бы попробовать перестроиться. А потом вернусь в столицу другим человеком.

От этой мысли вдруг стало легче. Где-то даже радостно. Я представил, как прикачу в Петербург и расскажу сестре о том, что видел. Она, конечно, не поверит. Посмеётся, скажет, что я всё это придумал. Но будет слушать внимательно. Потому что сказки она всегда любила.

Пока я думал, Морозов вышел вперёд и начал произносить клятву для тех, кто стоял перед ним. И для меня. Того, кто теперь должен был её принять.

— Клянемся держать строй. Не предавать, не лгать и не отворачиваться. Не укрывать измену, не покрывать ложь, — произнёс Морозов. В каждом слове чувствовалась основательность — будто он произносил не текст, а часть древнего, вписанного в саму землю ритуала.

— Клянемся, — в один голос ответили бойцы.

— Клянемся помнить, чья кровь на нас, и чья над нами, — продолжил Морозов. — Слушать зов, если князь позовёт. И идти, куда прикажет. Будь то дремучий лес или река бездонная или нора зверя или скала неприступная. И сражаться с князем — бок о бок, вместе и до конца.

— Клянемся, — снова повторили дружинники.

В этот раз голос их звучал глубже, словно клятва ложилась не на язык, а куда-то под кожу.

— Пусть земля отвергнет нас, если солжём. Пусть лес откажет в пути, если предадим. Пусть наши имена сотрутся с камня, если нарушим слово, — закончил Морозов, и снова строй дружины вторил ему тем же ритмом, тем же тоном, будто говорил один голос на всех.

Когда всё стихло, наступила неожиданная тишина. Глухая, почти звенящая. И в этой тишине на мгновение показалось, что воздух вокруг дрогнул. Словно мир принял то, что прозвучало.

Я стоял молча, не зная, что чувствую. Но внутри стало тише. Как будто теперь кто-то, а не я взял на себя ответственность. И сделал это уверенно.

Подумалось, что обряд в доме был только началом. И сейчас происходило что-то не менее важное.

Бойцы подняли головы и посмотрели на меня, как на того, кого признали. Как на того, кто теперь должен что-то сказать.

Их было тринадцать. Семь парней и шесть девушек. Кто-то с тенью усталости в глазах, кто-то совсем юный, с ясным взглядом. А я стоял перед ними, пытаясь понять, что должен делать. Что вообще говорят в такие моменты? Как себя вести? Куда деть руки?

Ситуацию спас Морозов. Он подошёл ко мне сбоку и почти шёпотом произнёс:

— Вы должны сделать шаг вперёд и сказать: «Принимаю вашу клятву. Не предам, не отступлюсь, не забуду». Главное — говорите уверенно. Этого хватит.

Я коротко кивнул. Бросать взгляд по сторонам не стал — просто собрался с духом и сделал шаг вперёд. Вроде бы всего один, но он дался нелегко. Ноги стали тяжелее, мышцы подрагивали, как будто я не регент, а переодетый студент, случайно оказавшийся не на том балу. Неудобно было за это волнение, но я шагнул.

— Принимаю вашу клятву. Не предам, не отступлюсь, не забуду,., — голос мой прозвучал глухо, словно говорил кто-то другой.

Когда слова стихли, повисла странная тишина. Даже деревья, до того тихо шелестевшие в темноте, вдруг замерли. Воздух стал плотным, словно ждал, что вот сейчас произойдёт что-то важное.

А потом налетел ветер. Он взъерошил мне волосы, тронул воротник, пошевелил ткань пиджака на плечах. С лужайки поднялась лёгкая дымка, которую тут же унесло в сторону. Казалось, сам лес сделал вдох.

Вдург я ощутил, будто между мной и этими людьми — теми, кто стоял сейчас внизу, ровно, плечо к плечу, возникла какая-то незримая, необъяснимая связь. Что теперь мы вместе и до конца.

Морозов кивнул. Его лицо оставалось строгим. Но в глазах мелькнуло что-то другое. Тихое, сдержанное одобрение, знак, что я сделал всё, как нужно.

Я наконец расслабился, решив, что все закончилось. В тот самый момент передо мной мелькнула какая-то тень. Что-то лёгкое и пушистое с глухим шлепком свалилось прямо на пол террасы. Я отпрянул, не успев понять, что это было, но не ощутив опасности.

На досках распласталась та самая белка с крыльями, которую я уже видел раньше за окном. Она несколько мгновений полежала на спине, раскинувшись в позе звезды. А затем словно опомнилась, быстро вскочила на лапы, встопорщила шерсть, выгнулась дугой, застрекотала — возмущённо и громко, как будто кто-то посягнул на её достоинство. Но довольно быстро поняла, что никто её трогать не собирается, и стихла. Только хвост у неё ещё какое-то время подрагивал, словно от обиды.

— Кто-нибудь, уберите Мурзика, — недовольно пробурчал Морозов, не оборачиваясь. — И проследите, чтобы он снова не пробрался на кухню и не налакался вчерашнего чая.

Кто-то из бойцов хмыкнул, двинулся вперёд, а Морозов повернулся ко мне и развёл руками, словно извиняясь за произошедшее.

— Для этой мелочи вчерашний чай — как хмельное, — объяснил он уже спокойнее. — Стоит ему добраться до остатков в чашке — и всё. Начинает носиться по дому, летать куда не просят, под ноги падать и провоцировать на драку. Забывает, что он не медведь, а обычная белка. Ну, почти обычная.

Я ничего не сказал. Только смотрел, как один из дружинников бережно поднимает Мурзика на руки, словно того самого шумного, неразумного младшего, за которым все привыкли ухаживать. И вдруг стало по-домашнему тепло. Будто это место действительно жило своей, пусть и странной, но настоящей жизнью.

Воевода поднял руку, и этот жест был почти незаметным, но дружина отреагировала сразу. Вперед без лишних слов шагнула Лада. Она остановилась рядом, не слишком близко, но достаточно, чтобы дать понять, что ждёт указаний. Лицо её оставалось спокойным, голос прозвучал ровно, без тени эмоций:

— Вас ждут покои, князь. Вам нужно отдохнуть. Завтра будет тяжёлый день.

Усталость уже стягивала плечи, голова немного шумела — не от напряжения, скорее от перенасыщения всем, что случилось за день. Мир за последние часы будто повернулся в другую сторону, и я ещё не успел за ним.

— Первый день на новой должности всегда тяжёлый, — отозвался я.

Лада не ответила и пошла вперед. Я двинулся с места, и шаги по деревянному полу показались вдруг удивительно мягкими. Словно после клятв даже дом признал меня хозяином.

Лада беззвучно поднялась по лестнице на второй этаж, ступая уверенно и легко. Я следовал за ней, чувствуя, как шаги становятся тише, а мысли медленнее. Девушка остановилась у одной из дверей в конце коридора, слегка толкнула её плечом. Щелчок замка, лёгкий скрип — и дверь отворилась. Но внутрь девушка не вошла. Просто повернулась ко мне и указала рукой.

— Это покои князя, — сказала она ровно. Но в голосе на короткое мгновение мелькнула едва уловимая грусть. — Его личные вещи уже вынесли…

Она не закончила фразу, будто не хотела говорить, что теперь от старого хозяина остались только воспоминания. Но собралась и продолжила:

— Теперь это ваши покои, Николай Арсеньевич. На столе ужин. И еще там стоит колокольчик. Если что-то понадобится — просто позвоните.

Я хотел было в шутку спросить, не появится ли от этого какой-нибудь волшебный дух, готовый исполнять приказы, как в сказке. Но вовремя прикусил язык. Здесь, в Северске, подобные шутки могли оказаться вовсе не шутками. Да и Лада… кто знает, как воспримет. Или, хуже того, как отреагирует та часть, что живёт в ней.

— Доброй ночи, регент, — сказала Лада, голосом всё таким же ровным, как и прежде.

Она направилась к выходу, шаг её был почти бесшумным, и я уже подумал, что на этом наша беседа закончена. Но на пороге она неожиданно остановилась, обернулась через плечо и добавила:

— Если вы ночью услышите скрип — не пугайтесь.

Я поднял брови, усмехнулся, стараясь сгладить усталость:

— Хотите сказать, что дом тоже живой?

Лада чуть покачала головой. Лицо её оставалось спокойным, но взгляд стал чуть внимательнее, словно она на мгновение приоткрыла нечто, что обычно держат за замками.

— Нет, — ответила она тихо. — Но в нём обитают те, кто предпочитает работать по ночам.

Я хотел было уточнить, кого она имеет в виду, духа ли, человека, или что-то между. Но она уже отвернулась и мягко прикрыла за собой створку двери.

В комнате повисла тишина, и я невольно прислушался — как будто уже ждал этот самый скрип.

Но его не последовало.

Обстановка спальни оказалась простой и без излишеств — всё на своём месте, всё основательное. Деревянная кровать с прямой спинкой, аккуратно заправленная шерстяным покрывалом. Небольшой письменный стол с притёртым углом, кресло с обитыми кожей подлокотниками, старый, но крепкий шкаф с латунной ручкой и мутноватым зеркалом на двери.

На стене висела еще одна карта княжества. Она не была закрыта стеклом и оказалась нарисованная рыжей тушью. Края у неё были выцветшими, кое-где пожелтевшими, а на полях виднелись мелкие приписки, сделанные рукой, с датами, стрелками и непонятными значками. Вглядываясь в неё, можно было легко представить, как старый князь сидел здесь, изучал границы, делал пометки, чертил маршруты, раздумывал.

Я медленно прошёлся по комнате. Заметив, что кто-то уже разобрал мой багаж, разложив вещи в шкафу и в комоде.

Оценил небольшой камин, дополнительную трубу от которого видел снаружи дома. Осторожно коснулся оконной рамы и слегка ее приоткрыл, впуская в комнату свежий воздух.

За окном мягко мерцали фонари, освещая лужайку. Свет падал пятнами на сочную траву, не слишком яркий, чуть желтоватый. Дальше, за оградой, начинался лес. Чёрные силуэты деревьев, сплетающихся ветвями, будто намеренно прятали то, что за ними.

И отчего-то именно сейчас мне впервые отчётливо подумалось: вот она, граница, и она проходит прямо здесь, за этим окном. Граница между привычной жизнью, где всё делится на логичное и вымысел, и этой — где можно встретить двоедушницу, духов, леших, болотных… Всех тех, кого я ещё совсем недавно считал частью фольклора. Условной сказки.

Я продолжал стоять у окна, глядя в темноту, и понимал: разум ещё не принимает всего увиденного, всё пытается объяснить, перевести на понятный язык. Мелькнула странная мысль, что обратного пути нет. Я тут капитально обосновался.

— Какая глупость, — произнес я вслух и подошел к столу, на котором стоял ужин.

Я снял с подноса тяжёлую, стеклянную крышку. Под ней оказался нехитрый, но удивительно домашний ужин. На большом глиняном блюде стояла миска с густой похлёбкой. Овощи и кусочки мяса плавали в наваристом бульоне, от которого поднимался мягкий, сытный запах лавра, чеснока и чего-то ещё — знакомого, но давно забытого. Рядом лежал ломоть тёмного хлеба, подрумяненный по краям, с хрустящей коркой посыпанной семечками.

На маленьком блюдце меня ждал аккуратный продолговатый кусочек пастилы, присыпанный тонким слоем сахарной пудры. И чуть в стороне — стакан чая, вставленный в старый металлический подстаканник. Его венчала стеклянная тяжёлая крышечка — точно такая, какую используют, чтобы чай не выдыхался.

«Защита от Мурзика», — подумал я, усмехнувшись про себя, вспомнив про летающую белку с крыльями.

Под крышкой оказался душистый чай — густой, насыщенного цвета, с пряными нотками мяты и, кажется, сушёных яблок. Я вдохнул аромат, и только тогда понял, как же на самом деле был голоден. До этого усталость забивала ощущения, но теперь, когда передо мной стояла простая, тёплая еда — всё тело отозвалось голодом почти с благодарностью.

Тем не менее, я не стал сразу садиться. Всё же нашёл в себе силы пройти в ванную комнату, которая примыкала к спальне. Свет включился неяркий, тёплый. Ванная оказалась просторной, чистой. Белая раковина с блестящими кранами, ванна на старинных изогнутых ножках, стилизованных под звериные лапы. Без роскоши, но ухоженно, по-домашнему.

Я быстро принял прохладный душ, и с неожиданным удовольствием надел махровый халат, который вынули из моего чемодана. Он пах тем же порошком, что и раньше. Это почему-то особенно тронуло.

Вернулся в комнату, уселся за стол, аккуратно разложил на коленях свернутую льняную салфетку и взялся за ложку. Еда была простой, но вкусной. Или может я слишком проголодался с дороги. Я и сам не заметил, как доел все до крошки. Выпил чай, плотно прикрыл стакан крышкой и выставил поднос за дверь, решив, что именно так и следует поступить.

Чтобы отвлечься от мыслей, я нащупал в кармане пиджака телефон и достал его. Экран сразу же засветился тусклым светом. Связь на втором этаже действительно была — слабая, но живая. Одна-две полоски сигнала, не больше. Этого хватало, чтобы принять сообщения, но вряд ли ее будет достаточно чтобы вести долгие разговоры.

Через пару секунд на экране посыпались уведомления. Пропущенные вызовы и сообщения. Глаза пробежались по списку. Большая часть из них была от старых столичных знакомых. Я бегло просмотрел имена и, не раздумывая, смахнул их в сторону. Наверняка там оказались очередные приглашения на закрытые вечеринки, шумные сборища или разговоры о чём-то, что уже перестало касаться меня. Всё это осталось в прошлом. Даже если и хотелось бы — вернуться туда уже не получится. Не с этим титулом, не с этой реальностью.

— Не сейчас, — произнес я вслух.

В списке мелькнули и другие сообщения. Несколько от сестры. Последнее было короткое, почти строгое, но с её привычной прямотой: «Ты куда пропал? Доехал до своей вотчины?»

Я улыбнулся уголками губ. Стиль у неё был узнаваемым. Моя сестра была ироничной и шумной но всегда обо мне заботилась.

Пальцы зависли над экраном. Хотелось ответить, но слов сразу не нашлось. Не потому что не знал, что сказать, а потому что не был уверен, с чего начать. Что объяснить, а что оставить за скобками. Всё, что происходит здесь, не влезает в привычный столичный разговор. Здесь другой ритм. Другая логика. И, кажется, немного другим другим я сам.

Я улыбнулся и перезвонил Марине. Ответили почти сразу:

— Не поверишь, Медведев, но я только-только взяла в руки телефон, и тут же прилетают сообщения, что мой братец наконец доступен для звонка.

На заднем плане играла какая-то музыка, очевидно сестренка уже была у кого-то в гостях.

— Здесь связь не везде стабильная, — улыбнулся я в ответ.

— Боже мой, в какую глушь тебя направили, — притворно ахнула девушка.

— Да брось. Здесь красиво.

«А еще интересно», — хотел было добавить я, но вовремя замолчал.

— Ну, добрался, жив здоров, и отлично, — подытожила собеседница. — Завтра позвоню, сейчас я занята.

— До завтра, — попрощался я и завершил вызов.

После разговора с сестрой мир показался удивительно тихим. За приоткрытым окном что-то мелькнуло. И я от греха подальше закрыл раму. Не хватало мне тут еще злой белки, ищущей опохмела. Я разделся и забрался в кровать. Простыни пахли сухими травами. Подушки оказались мягкими, а матрас упругим. Или это была туго набитая перина. Но мне понравилось. Я уставился в потолок, рассматривая едва заметные трещины в потолочных балках. И не заметил, как задремал.

Дорогие читатели.

Каждый комментарий вдохновляет нас писать БОЛЬШЕ и с удовольствием)

Поддержите нас добрым словом, сердечком и хорошими мыслями.

Будем рады знать, что наши истории нужны.

Всем, кто подарит награду любого номинала, отправим мохнатого чибика на удачу.