Глава 9 · Ночные гости

Я стоял на крыльце дома, босыми ступнями ощущая под ногами горячие доски. В лицо дул обжигающий ветер, и воздух дрожал, словно над раскалённым металлом. Ещё недавно зелёная и живая лужайка превратилась в выжженную равнину. Земля растрескалась, словно давным-давно лишилась влаги. Ни травинки, ни звука.

По ту сторону забора высился тот самый лес. Только теперь он выглядел иначе: деревья стояли, скрючившись. Пышные кроны стали скрюченными и какими-то обугленными, стволы потрескались от жара. Между ними мерещилось движение. То тут, то там мелькали неясные силуэты, шевелящиеся, будто разглядывающие меня из-под сухих ветвей. Я вглядывался, стараясь различить лица, формы, но чем больше смотрел, тем меньше видел.

И только спустя несколько долгих мгновений, когда сердце начало колотиться чаще, я осознал, что это всего лишь сон. Он не подчинялся логике. Не объяснялся. Но был таким осязаемым, будто все происходило наяву.

В этот момент из плывущего вдалеке марева, вышла девушка в белом платье. Она двигалась уверенно, не торопясь, будто шагала не по пеплу, а по обычной траве. За её спиной следовал медведь. Тот самый, которого я видел в парке. Большой, тёмный, тяжелый. Его шаги были твёрдыми, как у охранника или старого спутника, который давно уже ничего не боится.

Девушка остановилась в нескольких шагах от крыльца. И посмотрела прямо на меня. В её взгляде не было угрозы, но было что-то тревожное.

— Ну вот ты и дома, князь, — произнесла она негромко.

Я открыл рот, и голос дрогнул:

— Ты… ты…

Слова застряли. Я узнал её, хотя раньше видел лишь мимолётно — в парке, когда всё ещё казалось обычным. Тогда она была испуганной, но сейчас казалась спокойной, почти торжественной.

Девушка мягко улыбнулась, без тени насмешки:

— Всё было предопределено. Ты должен был оказаться в этом месте. Это твой дом. Твоя судьба.

Я чуть прищурился, вглядываясь в неё сквозь дрожащий воздух.

— Выходит, моё предназначение — защита этих земель? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже.

Она покачала головой.

— Тебе решать, какой будет эта судьба, регент. Такой, какой ты видишь её сейчас, или…

Она развернулась, не дожидаясь вопроса, и подняла руку. И в ту же секунду лужайка передо мной начала меняться. Исчезли жар и выжженные пятна. Земля покрылась свежей зеленью. Листья на деревьях стали сочными, жизненными. Ветер донёс прохладу, чистый запах травы и чего-то цветущего. Воздух наполнился движением — тихим, едва заметным, но живым.

— Или такой, — сказала она, обернувшись вновь. Её голос не стал громче, но от него внутри что-то дрогнуло.

Она шагнула ко мне. И вслед за ней приблизился медведь. Его движения было плавными, но в нём чувствовалась сила. Как будто он не защищал её, а был ею… Единое существо, двоичное и цельное одновременно.

Зверь остановился. Уставился прямо на меня. В глазах сверкнул янтарный свет, но в нем не был звериной ярости. Медведь зарычал — едва слышно. И в этом звуке не было угрозы. В нем было приветствие. Как будто теперь медведь тоже знал, кто я. И понимал, что мне придётся выбирать.

— Это малая часть тех событий, которые могут произойти с этими землями. Тебе нужно понять, — продолжила она, делая едва заметный шаг вперёд, — что это не просто дальний край Империи. А граница между их миром и вашим. Между старым и новым. Между тем, что забыто… и тем, что ещё не понято. И ты должен сохранить равновесие

— Кто ты? — спросил я, и голос мой прозвучал тише, чем хотелось. Растерянно. Слишком по-человечески.

Она оказалась совсем близко. И ее холодные пальцы коснулись моей щеки, оставляя морозный ожог.

— Ты узнаешь, — сказала она. — Но не сейчас. Сейчас… слишком рано.

Она посмотрела в сторону, и в её взгляде впервые появилась тревога. Как у человека, который слышит шаги за спиной, ещё до того, как они раздались.

— А теперь тебе пора возвращаться в реальность, князь, — тихо добавила она, словно жалея, что говорит это.

И всё вокруг снова начало меняться. Воздух сгустился, шум леса потянулся обратно, и мир начал отплывать — как сон, что слишком долго держался, но всё же отпускает.

Реальность подёрнулась, словно рябь на воде. Всё поплыло, границы сна растворились, и в следующий миг я резко открыл глаза. Грудь вздымалась от неровного дыхания, будто я только что пробежал длинную дистанцию.

Я сел, с трудом откинув одеяло, и машинально коснулся щеки. Той самой — где во сне до нее дотронулась девушка. Кожа там будто всё ещё хранила холод её пальцев. Словно они были изо льда.

Комната была та же, и всё в ней стояло на месте. Ни одного скрипа, которые обещала Лада, не доносилось.

Я глядел в эту знакомую теперь темноту и старался понять: был ли это просто сон. Или часть чего-то большего. Того, что уже началось, даже если я ещё не готов это принять. Но так не до чего и не додумавшись, медленно поднялся с кровати, стараясь не шуметь. Пол был прохладным под босыми ступнями, и это помогло окончательно прийти в себя. Приблизился к окну, отдёрнул занавеску.

На лужайке, освещённой бледным светом луны, стоял человек. Невысокий, плотный, в широкополой соломенной шляпе, украшенной пучком засушенной травы. Мне подумалось, что он сам смастерил головной убор из того, что попалось под руку. Шляпа отбрасывала на плечи тень, делая фигуру ещё более приземистой, почти сливающейся с землёй.

Одет человечек был в свободный, выцветший кафтан и широкие штаны, которые слегка колыхались от ветра. Он был без обуви, спокойно стоя босыми ступнями на прохладной земле.

Он был ко мне спиной, опершись на длинную, потёртую рукоять метлы и наблюдая, как ветер сдувает скошенную ранее траву с лужайки. И было в его позе что-то сосредоточенное, будто он не столько смотрел, сколько управлял движением ветра, как дирижер управляет оркестром. Травинки не просто летели куда попало, а аккуратно собирались в одну сторону в небольшой стог на краю сада.

Я не шелохнулся, просто стоял у окна и наблюдал. Но, словно почувствовав на себе мой взгляд, человек вдруг обернулся.

Теперь я увидел его лицо. Морщинистое, загорелое, с широкими скулами и тяжёлым, крепким подбородком, будто его и правда вытесали из корня дерева. Глаза прищурены, но живые. А уши… уши были чуть вытянутыми, с лёгким изгибом вверх, похожие на звериные. Не карикатурно, а немного не по-человечески. Как у старой лисы, которую не так-то легко обмануть.

Заметив меня у окна, он вдруг расплылся в широкой, добродушной улыбке и замахал рукой, как старому знакомому. Будто бы он каждый вечер кому-то машет отсюда, с лужайки.

Я испуганно отпрянул от окна. Штора мягко качнулась, скрывая меня от взгляда этого… существа. Или человека. Или того, кто оказался где-то между.

— Интересно, в этом городе ещё остались… человеки? — пробормотал я под нос и покачал головой, как будто мог тем самым стряхнуть с себя остатки сна.

Перевёл взгляд на часы, висящие на стене. До рассвета было ещё добрых три часа. Но сон окончательно ушел.

Поэтому немного подумав, я открыл шкаф и вынул свои вещи. Быстро натянул рубашку, брюки, накинул тёплый жилет. Запоздало подумал, что такого в моем гардеробе никогда не было. Но вещь казалась на удивление уютной, и я решил ее оставить. Как и домашние туфли из мягкой кожи, которые кто-то заботливо поставил у моей кровати.

Я старался осторожно ступать, чтобы не поднимать шума. Но всё равно одна из досок под ногами неожиданно громко скрипнула. Этот звук, резко прозвучавший в тишине, заставил меня вздрогнуть.

— Я теперь здесь хозяин, — тихо пробормотал я себе под нос. Просто чтобы услышать собственный голос.

Решительно шагнул к двери, открыл её, и мягко ступая, вышел в коридор.

Мне не давало покоя то, что я недавно увидел в окне. Да и сон был очень уж странным. Слишком зачастила в мои сны девушка в белом. Хотелось хотя бы попытаться разобраться. Узнать побольше о том, как устроено это княжество, что в нём правда, а что лишь след старинных легенд. Хотя если быть честным, я всё ещё отказывался до конца верить в то, что Северск был границей двух миров. Даже несмотря на собственные глаза, на духов во дворе, на двоедушницу и странного мужичка в шляпе, который собирал скошенную траву в ночи.

Разум всё ещё пытался найти объяснение, зацепиться за что-то привычное. И если где-то и могли храниться хоть какие-то следы правды, найти их я смогу только в одном месте. В кабинете моего предшественника. Прежнего князя Северска.

Я направился в сторону западного крыла. Дом в это время был особенно тих. Скрип половиц под ногами казался громче, чем следовало, но в остальном всё спало. Свет в коридоре был тусклым, лампы горели через одну.

Кабинет располагался в конце длинного прохода. Я шёл, не торопясь, стараясь не думать о странных тенях на полу и о том, что или кто мог наблюдать за мной в темноте.

У самой двери я остановился, как перед чем-то важным, собираясь с мыслями. Отчего-то показалось, что воздух в этой части дома чуть холоднее. А затем глубоко вздохнул, потянул руку и тихо толкнул дверь. Щелчок замка, лёгкое движение створки, и я вошёл внутрь.

В помещении пахло бумагой, пылью и чем-то ещё. Я нащупал ладонью на стене у входа выключатель и зажег свет. Лампочка под потолком загудела, вспыхнула тускло и выдала мягкое жёлтое свечение. Комната ожила и стала чуть теплее.

Подошёл к столу, провёл ладонью по крышке, ощущая под пальцами гладкую поверхность. Мелкие царапины, пятна чернил, потертости по краям. Всё это выглядело не как беспорядок, а как свидетельство работы.

Сел в кресло, которое чуть скрипнуло подо мной, и взял в руки тетрадь в потёртой кожаной обложке. Ту, что оставил здесь перед тем, как выйти и принять клятву дружины. И принялся неспешно ее листать.

На старых, пожелтевших страницах темнели строчки аккуратного почерка. Встречались и зарисовки, простые, почти наивные, но удивительно точные. У каждого существа была своя подпись: краткая характеристика, описание поведения, отношение к людям.

На одной странице было старательно нарисовано существо с толстой шеей, короткими руками и запутанными в шевелюре птичьими перьями. Подпись:

«Ворован. Территориален. Умен. С людьми вступает в диалог, если не спешат и не шумят. Может вести счёт — до тридцати точно. В дождь не выходит. Не терпит, когда рушат гнезда. Может напасть и напугать. Но не способен убить — жалеет все живое».

На другой странице был изображен водяной, с выпуклыми глазами, круглым лицом и перепончатыми руками.

«Живет в старом пруду на дальней заимке. Ругается на рыбака Глеба, но в целом мирен. Один раз спас ребёнка — потом исчез на три недели. Вероятно, был наруган супружницей, которая не особенно любит человеков».

Некоторые рисунки были перечёркнуты тонкими линиями. Под ними стояли короткие пометки:

«Исчез»,

«Давно не встречался»,

«Стал враждебен — избегать».

«Прячется, но не ушел».

Я откинулся в кресле, провёл ладонями по лицу, стараясь сбросить ощущение, что всё это слишком реально. Будто это не просто записи, а долгая жизнь, прожитая в тени между двумя мирами.

Перевернул страницу.

Дальше начинались короткие рассказы. Написаны просто, почти буднично, но в этом и была их сила.

«Леший из Соснового бора подошёл к деревне. Дети испугались, женщины стали требовать защиты. Пошёл ночью на разговор. Леший злой, но не без ума. Был обижен лесорубами, которые погубили важные деревья. Обещал отругать подлецов. Дал ему соль, сушёных яблок и ножичек. Отступил. Договорился не подходить ближе версты. Пока держит слово».

«Водяной из Малого пруда вытащил Васю Пронина. Мальчишка провалился весной. Показал себя, отдал ребёнка. Молчит, когда прихожу. Установил запрет на ловлю рыбы сетями. После этого нашел на берегу венок из осоки. Думаю, благодарность».

«Болотная ведьма. Звали Настасьей. Не злая. Лечила. Варила травы. Бабки шли к ней, как на приём. Потом исчезла. Говорят, лес взял. Или ушла по своей воле. Оставила сушеный зверобой, перевязанный лентами у лесопилки. После этого был пожар и не пошел дальше оставленного подклада».

Страницы тихо шелестели под пальцами. А в душе крепло странное чувство: это не выдумки и не фантазии. А настоящий архив, собранный человеком, который знал цену каждому слову и каждой договорённости с теми, кто жил по другим правилам.

Я опустил взгляд. На полях страниц виднелись полустертые отметки карандашом, подчёркнутые даты, иногда обычные точки. И всё это говорило: мой дядя не просто правил. Он понимал этот мир. И теперь мне предстояло понять, смогу ли я пойти по его пути.

— Поздновато для чтения, князь, — послышался из-за спины знакомый голос Морозова.

Я медленно поднял взгляд от дневника и посмотрел на дверной проём. Там, как тень, вырисовывался силуэт воеводы. Воевода стоял спокойно, без осуждения, будто бы просто заглянул, чтобы убедиться, что всё в порядке.

— Не спится на новом месте, — ответил я так же просто.

Морозов вошёл в комнату, прошёл неспешно, точно не желая нарушить тишину, и сел на стул напротив. Он на секунду опустил взгляд на раскрытый дневник, а потом сказал:

— Понимаю. Место здесь… необычное. К нему сложно привыкнуть сразу. У нас всё немного не так, как в столице.

Я кивнул, всё ещё ощущая в пальцах шероховатость бумаги и живое дыхание слов, написанных дядиным почерком.

— И все местные видят это… необычное?

Морозов посмотрел в сторону, будто взвешивал ответ, а потом покачал головой.

— Нет. Видеть могут не все. Этот дар передавался по роду. Сначала — как естественная часть жизни, потом как редкость, а теперь и вовсе как исключение. Многие старые семьи исчезли. Кто в город уехал, кто род прервал. Кто-то просто перестал верить. А без веры… — он замолчал на миг, — дар угасает. Зрение — это не только глаз, но и сердце. Если оно становится слепым, но и глаза зрячие не помогут.

Я молча слушал, чувствуя, как эти слова ложатся ровно, без давления. Спокойно. Как будто Морозов рассказывает нечто обыденное, но от этого не становилось менее важным.

— А те, кто видит? — спросил я чуть тише.

— Они все, так или иначе, служат княжеству, — кивнул он. — Не потому, что обязаны, просто что понимают, зачем это нужно. Кто-то работает с архивами, кто-то лечит, кто-то охраняет границы. Кто-то просто идёт и говорит, когда назревает беда. Видящие — это не про власть. Это про равновесие.

Я перевёл взгляд на дневник и тихо перелистнул страницу.

— Значит, теперь я один из них?

Морозов немного усмехнулся, но в голосе не было иронии.

— А как вы думаете, Николай Арсеньевич, почему ваша кровь засияла в той чаше, князь? — сказал он мягко. — Этот дар просто напомнил, кем вы были всегда. Осталось только вспомнить, что с этим делать.

— Понять, — поправил я воеводу.

— Как скажете, — не стал он спорить.

— А нечисть? — спросил я после небольшой паузы.

Морозов кивнул, чуть опершись локтями на стол.

— Для обычных подданных они неотличимы от людей, — ответил он ровно. — Многие и живут, и работают рядом с человеками. Некоторые делают это по привычке или потому, что иначе не умеют. Домовые, дворовые… они, как правило, очень привязаны к месту. Если дом уважают — и они добры.

— Как тот, которого я видел ночью из окна? — уточнил я, вспомнив фигуру в шляпе, которую заметил сегодня на лужайке.

— Епифан, — сразу назвал его Морозов. — Хороший… человек, — с лёгкой улыбкой произнёс это слово. — Очень ответственный. Работает по ночам, когда все спят. Метлу свою бережёт, как военный саблю. А вот поговорить любит, да. Если беседу затеет, то попробуй прерви.

Он слегка развёл руками, с тем выражением, каким обычно говорят: ну что поделать, у всех свои странности.

— Но в целом домовые и дворовые не опасны. Если только не дичают. Шкодить могут, конечно. Тут уж кто на что горазд: у кого скот сбежит, у кого баня плесенью пойдет. Но серьёзного вреда они не причиняют. Пока не нарушен порядок.

— А в лесу?

Морозов помолчал чуть дольше.

— Там, на полях, в реках и на болотах всё иначе. Там нечисть другая. Старше, свободнее. Не всегда злая, но чужая. У неё своя логика и правила. Иногда они совпадают с человеческими. Иногда нет. Вот потому и нужны те, кто умеет разговаривать с обоими мирами.

Он говорил спокойно. Но за словами ощущался большой опыт. Не слухи, не легенды, а прожитые встречи, решённые вопросы, пройденные грани. И от этого на душе становилось спокойно. Появлялась уверенность в том, что я непременно справлюсь. Потому что я понимал, что тут не один. Есть те, кто уже давно живёт в этом пограничье. И готов помочь адаптироваться мне.

— Я думал, что все, кто здесь живут, вражды к людям не питают, — сказал я негромко, чуть растерянно. — Ну, за столько лет сосуществования… всех недружелюбных, наверное, уже истребили?

Морозов тяжело вздохнул, как человек, который уже не раз слышал такие слова, но всё равно вынужден объяснять заново.

— Это непростое место, князь…

— Регент, — мягко поправил я, по привычке.

Воевода не стал возражать. Просто кивнул.

— Северск — это островок старых земель, — начал было он, но вдруг осёкся на полуслове. Его взгляд скользнул в сторону окна, как будто что-то снаружи привлекло внимание. Владимир приподнялся чуть с места, глядя в темноту.

Это движение выдалось настолько естественным, но в то же время резким, что я и сам повернул голову, чтобы понять, что именно могло прервать его речь.

Окно отражало свет лампы, но в глубине ночного двора всё же можно было разглядеть лёгкое движение. Как будто кто-то прошёл между деревьями. Или не прошёл — а просто стоял, чуть дальше, за лужайкой. Тень в тени.

Я невольно задержал дыхание, потому что вдруг ощутил: мы разговариваем о живом. О том, что не осталось в книгах. Оно рядом. Слушает. Смотрит.

Воевода больше ничего не сказал. Только чуть сузил глаза, как будто старался понять, чьё именно присутствие чувствуется этой ночью. И на секунду в комнате стало особенно тихо. Тепло лампы, шелест страниц, даже дыхание — всё затаилось.

Я не знал, кто там, по ту сторону стекла. Но был уверен, что у этих земель своя жизнь. И мы с Морозовым — в ней только гости. Или временные хранители.

Территория за окном ещё минуту назад казалась тихой и пустой, освещённой ровным светом уличных фонарей, которые разметали тени по краю лужайки. Но теперь, на границе света и темноты, у самой ограды, начали один за другим появляться силуэты.

Сперва они казались пятнами, словно ветер играл с тенью деревьев. Но чем дольше я смотрел, тем яснее становилось: это фигуры. Высокие, вытянутые, как будто слишком худые для человеческого облика. Гости двигались странно — рывками, неловко, словно кто-то только недавно научил их ходить, но они ещё не до конца поняли, как это делается.

Некоторые шли на полусогнутых ногах, как марионетки с плохо натянутыми нитями. Другие резко дёргались, будто подгоняемые чем-то невидимым. Один из таких силуэтов попытался было перемахнуть через металлическую ограду — и подпрыгнул почти на метр. Вышло это у него очень уж легко, не по-человечески. За ним подпрыгнул ещё один. И ещё.

— К нам пытается попасть местная спортивная команда прыгунов в высоту? — не отрывая взгляда от окна, пробормотал я, пытаясь сохранить спокойствие, но даже собственный голос прозвучал слишком натянуто.

Морозов покачал головой. В его лице не было страха, но настороженность пронзила каждую черту.

— Нет, эти спортом не увлекаются, — пробормотал он и уже почти не в шутку добавил: — Они от природы такие прыткие.

Он резко отодвинул стул, и тот скрипнул о пол. Быстро шагнул к двери, походка стала напряжённой, точной.

— Оставайтесь здесь, — бросил он, уже на ходу, — и не приближайтесь к окнам, пока я не скажу.

Я обернулся к окну. Тени у забора всё ещё копошились, но теперь двигались увереннее. Как будто что-то внутри них проснулось. И я вдруг ощутил: дом, каким бы он ни был старым и странным, теперь казался единственным, что отделяет меня оттого, что ползёт со стороны леса.