Глава 8

То, что у Громилы совсем не оказалось чувства юмора, Люосория поняла не сразу. Но она до последнего надеялась. Честно. Мужчины, они такие — хоба! И прямо как пошутят! В самый неподходящий момент. Хохочи потом— не хочу! Главное — не икнуть с перепуга. Но тут… Случай оказался, как говорил космодромный медик, — «квазиклинический».

Ну ладно… То, что Громила вполне серьезно проводил её прямо до дверей каморки, это она ещё понимала: стресс, испуг, потребность в материнской заботе и одобрении… Но этот торенский тупой кабан, когда Люосория уже попрощалась и вежливо пошутила, что этот комок из вонючей шерсти вообще-то нужно отмыть, прежде чем заходить к незнакомым людям в гости, спросил её вполне себе невинно, без всяких там придыхательных процедур, которые опытная Люосория просекала на раз.

— Слышь, Мелкая, а у тебя в комнате ионник работает, или тебе настоящий терримунский душ перепал?

Люосория, в которой гордость за свою такую миленькую каморочку сыграла злую шутку, похвалилась: самый настоящий душ! С настоящей водой, а не искусственная ионная гадость!

— Круто! — ровно и невыразительно восхитился Громила, и пока Люся считала золтовских ворон, проскользнул к ней в комнату каким-то неизвестным, слитным движением, мгновенно втащившим его огромную, чумазую тушу в крохотную щелочку приоткрытой двери.

— У меня весь помывочный блок сломался, — сообщил он остолбеневшей Люосории.

Скинул у порога свои огромные, заляпанные болотной тиной спортивные плетёнки, занявшие сразу весь коврик в прихожей, словно найронские мини-лыжи, и, нагло подхватив со стула единственное Люсино полотенце, прошествовал к санузлу. Пройдя мимо зацелованного портрета Лаэрта АрДеМино, он кинул так и стоявшей у двери девушке:

— Родственник? Похож! Староват, правда!

Люосория даже икнула от возмущения:

— В смысле — староват!

— Сороковник?

— Что — сороковник?! Какой сороковник?! — голос девушки угрожающе креп, поднимаясь ввысь.

— Как какой? — хмыкнул этот мерзкий тип, — стандартный! Вон — гусиные лапки у глаз пудрой замазаны, и румяна опять же… По всей морде… Сразу видно — молодится… перестарок…

Секунда — и огромная торенская лыжа, кинутая нежной женской рукой, с глухим грохотом ударилась о закрытую вовремя дверь. Предусмотрительный нахал включил душ на полную!

Стикский потрох! Вот дернула её чёрная дыра спасти этого торенского безмозглого кабана! Это же надо — красавца Лаэрта перестарком обозвать!

— Выйдет из душа — убью! — решила Люосория.

Однако дожидаться этого не стоило. Не будет же Люся вытираться после Громилы тем же полотенцем, что и он, пусть даже и трижды очищенным в дез-капсуле. Да она себе этого не простит! Поэтому Люосория, покинув в негодовании свою комнату, пошла искать кастеляншу. Кстати, заодно у неё и про панталончики спросит. А вдруг?

***

Когда Люосория, разжившись новым полотенцем и даже огромным стандартным халатом, выданным словно на Громилу, прошествовала в комнату, она искренне надеялась, что у торенца проснётся совесть и он покинет её скромное жилище. Но не тут-то было! Едва Люосория перешагнула порог, первое, что она увидела — небрежно развалившего на её крохотной, узкой кроватки наглого захватчика. Сладко посапывая, в полудрёме он двумя своими лапищами обнимал драгоценную люсиному сердцу фотографию Лаэрта АрДеМино. Торенский бочонок! Руки прочь от раритета!!! Это же надо же было её так угораздить! Пусть уже гнил в своем болоте! Знала бы, что он такая прилипчивая дрянь, пролетела бы мимо!!!!

Но что по-пустому возмущаться, когда кожу лица и рук уже невыносимо скручивало от мерзкой, болотной, высохшей корки, и Люосория, вместо того, чтобы бороться с сонным нахалом, решила всё-таки принять душ и привести себя в порядок. Что делать дальше — придумает позже! Люся — девушка весьма изобретательная!

Одного не боялась Люосория — всяких грязных домогательств. В академии с этим было ой как строго! Об этом ей старик Марти все уши прожужжал. И девушка, подхватив сменное белье, пошла мыться.

***

Люосория стояла под душем долго. Очень долго, пока кожа не начала скрипеть и пока привычные, ноющие боли в районе щиколотки не отступили. Из дез-капсулы выскочил чистый, отстиранный и высушенный комбинезон. Но надевать сразу его на голое тело девушка не хотела: грубая ткань неприятно царапала нежную, отмытую до блеска кожу. Поэтому Люосория решила себя побаловать и с удовольствием завернулась с ног до головы (почти дважды) в выданный кастеляншей пушистый халат, длинным шлейфом волочившийся по полу. Люся хмыкнула: принцесса прямо, стикский потрох её задери!

Наглый торенец немилосердно похрапывал, и Люосория, стащив с него единственное покрывало, расстелила его прямо на полу у окна, немного приглушив до растушёванного серого поступающий в комнату свет. За окном витали приятные, расслабленные звуки, и девушка, зная, что до рельсотрона еще три стандартных часа, подтянув к себе длиннючие полы огромного халата, также сладко, как и её наглый гость, заснула. Ей очень были нужны силы для последнего испытания. Вот просто очень!

Может, для кого-то рельсотрон — это лёгкое, немного экзотичное приключение и даже удовольствие. Но не для крохотной, с точки зрения стандарта, Люси. Не для неё. Люосории очень нужно было набраться сил, чтобы пройти его. И самое главное, ей придется выглядеть так же невозмутимо, что и остальные. Чтобы никто даже и подумать не мог, что она… Сладкая нега разлилась по организму, даря девушке счастливое забытье… Она заснула.

***

В дверь колотили. Привычно так. Знакомо. Как почти каждое утро в её девичью комнату на Найроне. И Люосория улыбнулась сквозь сон: опять её пакость с кузенами сработала. Что там у неё сегодня было заготовлено в меню? Шкура колючего превдоса в носках, или смоченные в липучем соке носовые платки, что тётушка Риза каждое утро клала своим мальчикам в карман, или…

Осознание, что она не на Найроне, а в Даэргии, пришло, как ушат ледяной воды за шиворот. Люосория, ещё толком не открыв глаза, подскочила с места, неловко запуталась в огромном халате и снова рухнула оземь с глухим стуком, больно ударившись о пол бедром.

— Стикский потрох!

— Пертарге Ярте! — тоже выругался подскочивший на кровати сонный и растрепанный торененец и тут же мягко улыбнулся, увидев белую гусеницу на полу, беспомощно пытавшуюся встать.

Он подлетел к Люосории, осторожно оторвал её от пола и, подтянув к ней полы громадного халата, примостился рядом на полу, на корточках, старательно помогая ей привести себя в нормальный вид, потому как в дверь продолжали колотить.

— Этербене доре! — снова выругался себе под нос торенец и, запахнув посильнее на груди Люосории белые половинки, затянув как следует пояс на её талии, виновато пробасил на имперском: — Прости, мелкая! Это, наверное, меня ищут. Я открою?

Люосория только кивнула, потому как ещё не до конца пришла в себя от наглости торенца, ловко кутающего её, как куклу, и от боли в бедре. И пожалела. Сразу. Всё-таки добро не проходит даром. Всегда прилетит ответочка!

Лишь только дверь была открыта, в её чудесную, маленькую каморку внеслись, как вихрь, два огромных разъяренных лба в форме младших офицеров, всем телом и лицом смутно напоминавших спасенного Громилу. Но чуть пониже ростом.

Тот сморщил недовольно нос:

— Чего приперлись? Вам других дел не дали?

На невероятной скорости, в два голоса, эти эмоциональные торенские парни, сначала сграбастав Громилу в четыре руки, потом начали объяснять ему на торенском всю силу своей радости и своего негодования. Переводить не нужно было. Хотя торенского Люосория не знала. Но и так всё было понятно: мол, какого торкского краса, ты не сказал, что чуть не погиб, почему тебя не было в комнате, мы тебя искали по всей академии, а ты у неизвестной девчонки прохлаждаешься…

Через две минуты диалога у Люосории заболели уши. Грохот торенского языка напрягал, как и бесячья эмоциональность вновь прибывшись, сожравших сразу весь Люськин воздух в комнате, и она, вздохнув в себя как можно больше оставшегося кислорода, взяла с разбегу в полную силу голоса первые ноты арии прекрасной Розаритты из оперы «Пришедшая любовь». Ей всегда удавались яркие, патетические начала.

Громила и офицеры аж присели от Люськиного ультразвука! Всё-таки искусство — это сила! А бельканто- убойная сила!

На какое-то мгновение торенцы замолчали. Оторопело! Не всегда вас застает врасплох мелкое недоразумение с сиреной в глотке. А потом Громила, чуть потрепав свои уши, звонко и как-то слишком радостно расхохотался, выталкивая остолбеневших родственников из комнаты, что-то им шепча.

Когда дверь была закрыта, Громила, с такой же бесячьей улыбочкой, ловко подобрал с пола свои грязные плетёнки, всунул в них ноги и, развернувшись всем телом к Люосории, галантно склонил голову, как на великосветском приеме:

— Прошу простить за вторжение меня и моих братьев, драгоценная аэрия! Примите во владение наши извинения и торенский именной долг.

Люосории не понравилось, как это прозвучало. Ох, как не понравилось! Словно Громила что-то навязывал ей. Что-то очень сильное и большое! И она махнула рукой небрежно:

— Обойдёмся без долгов, Громила! И вали из моей комнаты уже!

Торенец свёл брови недовольно, качая головой, с трудом удерживая искреннее возмущение и переходя почему-то на «вы»:

— Именной долг — ваш, аэрия. Вы не вправе решать за меня …

Но Люосория уже и слушать не стала, она грозной, разъярённой фурией подлетела к торенцу и стикским подрубом отправила его летать в коридор, благо справляться с противником в три раза превосходившим её и ростом, и весом стикский боевой приём позволял:

— Я сама буду решать, Громила! Я сама!

И громко захлопнула за ним дверь. Посмотрела на планш и улыбнулась:

— Еще целых два часа! Ути — моя кроваточка! Иди ко мне! — и прыгнув на свою кроватку, она притянула с края оставленную торенцем драгоценную фотографию Лаэрта и смачно чмокнула его в ровный, аристократический носик:

— Я иду к тебе, моя любовь! Я иду!!!