Глава 14 · Песни о богатстве, песня о любви

Новости о нашей с Рейвеном свадьбе мигом облетели Тихий Омут. Я наперебой принимала поздравления и заверения в самых добрых дружеских чувствах.

Люди всегда такие — они добры с теми, кто удачлив, при власти и богат.

После того, как долг покойного Бриско признали полностью погашенным, мастеров заставили вернуть деньги донне Анне. Вдовушка не побрезговала — деньги забрала, но радости на сдобной мордашке не наблюдалось. Перед тем, как уйти из здания суда, она подошла ко мне, позванивая монетами в кошельке, и сказала, глядя в сторону с самым невинным видом:

— Не думай, что выиграла, мельничиха. Я тебе это припомню.

— Что припомните-то, дамочка? — ответила я безо всякого почтения. — Вам даже деньги вернули, хотя стоило отправить вон на пинках. Лучше бы поблагодарили.

— Благодарить? Тебя? — выдержка Анне-таки изменила, и она зашипела, уже не скрывая ненависти. — Однажды все узнают, что ты никакая не мельничиха, а самая настоящая ведьма! Я выведу тебя на чистую воду, так и знай!

Она вылетела вон пулей, а я пожаловалась Рейвену, который как раз закончил оформлять бумаги в отношении гончара и плотников:

— Как некоторые любят валить с больной головы на здоровую. Кто в этой истории ведьма, так точно она, а не я.

— Забудь, — посоветовал он. — Больше она тебя не побеспокоит.

— Вот не была бы так уверена, — засомневалась я.

Мастеров-мошенников отпустили по домам — потому что теперь их жизням вряд ли что-то угрожало, а я неожиданно разбогатела. Теперь мне не нужно было откладывать деньги для ежемесячных выплат, и я могла тратить их на своё усмотрение. Для меня и Жонкелии были куплены теплые сапожки, шубы на лисьем меху, шали и шапки, и новые юбки, и корсажи с кантом из алой тесьмы. В кухне появилась медная посуда и добротная мебель. И ещё полным ходом шло переустройство мельничных жерновов, и дороги, и утепление дома к предстоящей зиме.

Я была увлечена этим, будто играла в захватывающую игру. Но только это была не игра. Всё здесь было настоящим. Таким настоящим, что иногда дух захватывало.

Перед самым девичником, который организовала по моей просьбе Жонкелия, я провернула ещё одно дельце, которое планировала целую неделю. Для осуществления плана Рейвену было строго-настрого запрещено подходить к мельнице до полуночи, чтобы не спугнуть моргелютов.

— Мне надо переговорить с ними, — убеждала я Рейвена, невинно тараща глаза. — У нас такое ответственное мероприятие на носу. Надо, чтобы всё прошло без сучка и задоринки.

— А они чем помешают? — мрачно и подозрительно спросил судья. — Ты опять что-то задумала?

— Какой ты недоверчивый, — покачала я головой. — А ведь мы с тобой вроде как жених и невеста. Должны друг другу доверять. Что тебе стоит посидеть дома? Зато потом обещаю блины с икрой. Тебе ведь понравилось в прошлый раз?

— Понравилось, — признал он и помрачнел ещё больше.

— Вот и хорошо, — я поцеловала его в щеку, а он даже не повернул голову, чтобы поцеловать меня в губы.

Он был недоволен, и я знала — почему. Но не хотела даже начинать об этом разговор. Сейчас было не время для нежностей…

В ночь, когда судье полагалось сидеть дома, мы с Жонкелией выгнали из стойла Лексуса, приманивая его яблоками, и увели в лес. Меня колотило — зуб на зуб не попадал, а старушенция была до безобразия спокойной.

Идти приходилось в темноте, потому что луны не было, а фонарь мы с собой не взяли специально. Зато взяли верёвку и мешочек с яблоками.

— Вот здесь, — я нашла свой опознавательный знак — белые тряпочки, повязанные на ветках. — Теперь ждите…

Похлопав по шее Лексуса, я привязала к его узде верёвку и несколько раз проверила крепость узлов.

— Всё будет хорошо, — сказала я дрогнувшим голосом.

— Утешай себя, — проворчала Жонкелия, громоздясь на осла.

Я помогла ей сесть в седло, а она повесила мешочек с яблоками на плечо и спросила:

— Свисток взяла?

— Да.

— Тогда иди. У меня ноги замёрзли. Простудиться ещё не хватало.

— Ладно… — прошептала я и порывисто обняла старуху.

— Ну, будет, будет, — она погладила меня по спине и легонько оттолкнула. — Иди уже, охотница на ведьм.

Выдохнув, я пошла прямиком к озеру, держа верёвку в руке. Мы остановились как раз напротив камня, где в прошлый раз я читала гримуар, и когда я вышла из леса, то сразу увидела моргелютов, болтавшихся на поверхности воды в обнимку с «Чёрной курочкой».

— Гребите поближе к берегу, — приказала я им, заходя в воду по колено. — Уже холодно, не хочу далеко заходить.

Пыхтя от натуги, водяные подплыли ко мне настолько близко, насколько позволяли габариты моргелюта Турсо. Я слышала, как скрипят камешки, царапая его чешуйчатый живот.

— Открывайся, — велела я книге, и она послушно раскрылась. — А теперь — тихо, — сказала я моргелютам. — Я буду учить заклинание, чтобы ни полслова мне.

Каппа пискнул, показывая, что приказание понятно, а я сделала вид, что перелистываю страницы, отыскивая нужное колдовство.

На конце верёвки была загодя сделана петля, и теперь мне предстояло надеть эту петлю на книгу.

— А верёвка зачем, хозяйка? — спросил вдруг Каппа своим пронзительным скрипучим голосом.

— Для памяти, — ответила я спокойно, хотя сердце так и ухнуло в пятки. — Знаешь, узелок на память?

Каппа промычал что-то в ответ, а я перестала прятать верёвку, раз уже они её заметили, и набросила петлю на книгу, затянув узел как можно туже.

Буквы на чёрных страницах вспыхнули, словно книга начала что-то подозревать, и в этот момент я схватила свисток, висевший у меня на шее, на шнурке, и дунула изо всех сил.

Верёвка натянулась до предела, плотно обхватив гримуар поперёк страниц, а я бросилась на берег, не оглядываясь.

Позади раздался истошный визг Каппы и глухое подрыкивание Турсо, а потом раздался звук, похожий на тот, что издаёт пробка, вылетая из бутылки шампанского, и мимо меня, едва не сбив с ног, пролетела чёрная книга, отчаянно пылая огненными буквами.

В этот самый момент Жонкелия должна была гнать Лексуса напропалую. И похоже, он мчался с приличной скоростью, потому что книгу проволокло по камням, по траве, а потом она исчезла в лесу. Только бы не зацепилась ни за какую корягу! Только бы осёл не остановился!

Меня на верёвке не тянули, и поэтому я двигалась гораздо медленнее. Мне удалось почти выбраться из воды, когда вокруг щиколотки обвилось что-то гибкое, как змея, и холодное даже через сапог. Я не удержалась и рухнула лицом вниз, беспомощно взмахнув руками.

Меня потащило обратно в озеро, я цеплялась за камни, сдирая кожу на пальцах, и дёргала ногой, пытаясь освободиться от змеиной хватки. Каким-то чудом мне удалось выдернуть ногу из сапога, и я на четвереньках помчалась на берег, едва не подвывая от страха.

— Отдай книгу! — неслось мне вслед. — Зачем взяла?!

Только добравшись до валуна, я поднялась на ноги и оглянулась. В воде бесновались моргелюты — Турсо драл в мелкие клочки мой сапог (хороший, кстати, с меховой опушкой), безносый метался из стороны в сторону, облепленный своими волосами, как водорослями, а Каппа подобрался ближе всех к берегу и тянул ко мне перепончатые лапы.

— От этой книги — только зло, — сказала я, тяжело дыша. — И не притворяйтесь, что этого не понимали!

— Книга принадлежит озеру! — верещал Каппа, уже шлёпая по мелководью. — Верни книгу!

Я не стала ждать, когда он доберётся до меня и рванула в лес, под защиту деревьев. Я понятия не имела, сколько водяные могут находиться на земле, поэтому просто бежала — как можно дальше.

— Ты никогда не вернешься домой! — камнем в спину ударил меня крик Каппы. — Без книги — никогда!

Ворвавшись в лес, я мчалась, не разбирая дороги, ломая кусты, спотыкаясь о валежник — дальше, дальше. Мы с Жонкелией условились, что она помчит на Лнексусе прямо до дороги, а оттуда — в деревню. К дому судьи. Ведь моргелюты боятся Рейвена, и у него книга будет в безопасности…

Добравшись до дороги, я позволила себе остановиться, чтобы перевести дыхание. В ушах всё ещё бился истошный крик водяного: никогда не вернёшься домой…

— Возможно, — пробормотала я, хотя водяные уже не могли меня услышать. — Но зато люди не будут больше гибнуть из-за злого колдовства.

— Удрала? — услышала я голос мамаши Жо и рывком обернулась.

Старушенция как ни в чем ни бывало сидела на Лексусе, который мрачно взирал на мир из-под лохматой чёлки. Следом за ослом на верёвке тащилась колдовская книга, и сейчас она выглядела не так внушительно, как в воде. Будто усохла.

— А вы что тут делаете?! — ахнула я. — Быстро разворачивайте Лексуса — и в деревню! Мы же договорились, что у судьи…

— Судья здесь, — сказал Рейвен, выбираясь из кустов на дорогу. — И очень рад, что ты тоже здесь. Несмотря на все глупости.

— Мне тоже удивительно, — важно сказала Жонкелия и хрупнула яблоком.

Лексус поднял голову и оскорблено заорал.

— Да заткните его чем-нибудь, — Рейвен поправил остроконечную шапку на голове и подошёл к книге, разглядывая её со всех сторон, но не прикасаясь. — Что это за тряпка?

— Это не тряпка, к вашему сведению, — я уже отдышалась и первым делом отобрала у Жонкелии яблоко и сунула его Лексусу в ненасытную пасть.

Ослиный крик сразу прекратился, и теперь можно было нормально поговорить.

— Это — тот самый гримуар, из-за которого вся война, — объяснила я Рейвену. — Но ты здесь что делаешь? Тебе полагалось сидеть дома.

— Ты сказала — сидеть дома до полуночи, — напомнил судья, поднимая гримуар за верёвку, как дохлую крысу. — Полночь — и я пошел к тебе… Так вот почему ты решила от меня избавиться? Значит, мне полагалось сидеть дома у печки, как столетнему деду, пока ты воюешь с чертями?

— Знаешь же, они при тебе не вылезут, — возмутилась я.

— А где сапог? — подлила масла в огонь Жонкелия.

— В озере, — коротко ответила я, не зная — плакать или смеяться.

— Я её сейчас сам утоплю, — заметил Рейвен.

— Верёвку дать? — спросила мамаша Жо.

Пока мы добирались до мельницы, я узнала о себе много нового от Рейвена и Жонкелии, но у меня уже не было сил и желания спорить с ними.

Осёл был отправлен в загон, и в ясли набросали честно заработанные яблоки, мамаша Жонкелия поставила греть воду, а я отправилась к себе в комнату, чтобы переодеться в сухое. Гримуар я пожелала забрать с собой, не хотела оставлять без присмотра, а вместе с гримуаром получила в довесок и Рейвена, который не пожелал оставлять без присмотра меня.

— Глупо, безрассудно, наивно, — перечислял он, меряя шагами мою комнату от стенки до стенки, пока я, стоя за натянутой занавеской, умывалась и надевала сухую рубашку. — Ты понимаешь, как рисковала?

— Но всё ведь обошлось, — отозвалась я, расчёсывая волосы, пока они не легли ровной пушистой волной. — Книга у нас. Вот только что будет дальше, я не знаю…

— А что дальше?

По шагам я поняла, что Рейвен остановился. И сейчас он находится по ту сторону занавески, и если её отдёрнуть…

— Ты ведь не сможешь сидеть на мельнице вечно, — сказала я, глядя в занавеску. — Завтра уедешь, и я не представляю, как поведут себя моргелюты. Снова застопорят мельничное колесо, или нападут на мельницу, ещё какую-нибудь пакость устроят… Может, они немного успокоятся, и мне удастся с ними поговорить…

— Глупая идея, — резко сказал Рейвен. — Ещё глупее, чем воевать с чертями за колдовскую книгу.

— Всё зло от неё, — тихо произнесла я. — Ты же видишь сам, всё началось с этой книги. С тех самых пор, как моргелюты показали её Бриско.

— Книга ни при чем, — полетело в ответ. — Во всём виноваты люди.

Я усмехнулась, потому что он не мог меня видеть.

— Ладно, сегодня я ночую под твоими дверями, — сказал Рейвен. — Если что — кричи, буду рядом.

Он пошёл к двери, но я окликнула, всё так же не отдёргивая занавеску:

— Подожди. Не надо ночевать в коридоре. У меня кровать широкая. Как раз поместимся.

Стало так тихо, что я задержала дыхание, боясь шуметь.

— Ты… — услышала я внезапно охрипший голос Рейвена. — Ты что сейчас говоришь — понимаешь?

— Да, — сказала я, чувствуя себя так, будто собиралась прыгнуть в Ллин Пвилл. — Если свадебное предложение в силе, то зачем тебе уходить? Мы же с тобой уже взрослые люди, ритуалы нам ни к чему. Какая разница — будем мы спать вместе после свадьбы или до?

Занавеска тихонько поползла в сторону, и теперь уже меня и Рейвена ничего не разделяло.

— Ты же говорила, свадьба — для вида, — напомнил он. — Чтобы поймать ведьм.

— Никогда не говорила, — покачала я головой, сделала шаг вперёд и обняла его. — Это ты там себе что-то придумал. И дулся на меня все эти дни.

Поцелуй получился таким жарким, что мы оба загорелись сразу и бесповоротно. Не отрываясь от моих губ, Рейвен стаскивал с себя куртку, рубашку, расстёгивал поясной ремень, а с меня и стаскивать было особенно нечего. И если в номере гостиницы мне было невероятно стыдно отвечать на страсть Рейвена, то теперь никакого стыда не было и в помине. Потому что… потому что здесь, на берегу тихого омута, это была не страсть. Это была любовь. Больше я в этом не сомневалась.

— Хотя бы дверь закрой, — успела сказать я между бешеных поцелуев. — Мамашенька… моргелюты…

— Тебя послушать… тут не мельница, а проходной двор… — выдохнул Рейвен, но метнулся к двери и запер её на задвижку.

За это время я успела юркнуть под одеяло и, натянув его до подбородка, смотрела, как он идёт ко мне, разбрасывая одежду по комнате.

— Боишься меня? — спросил он, забираясь ко мне под одеяло.

— Есть немного, — честно призналась я. — Но всё это… всё это стоит того.

— Что — всё? — он наклонился надо мной, блестя глазами.

— Всё, — ответила я и первая потянулась с поцелуем.

Ночь началась безумно, а закончилась ещё безумнее, и следующим утром мы с Рейвеном благополучно проспали.

Ещё в полудрёме я услышала, как поскрипывает мельничное колесо, и улыбнулась, потому что вместе с этим привычным звуком я слышала ровное дыхание Рейвена, спящего рядом со мной.

Я осторожно выбралась из-под его руки, стараясь не разбудить, натянула рубашку, которая обнаружилась почему-то под кроватью, набросила на плечи шаль, убедилась, что гримуар лежит себе у порога и никого не трогает, а потом вышла из спальни.

Раз мельничное колесо работает, моргелюты не нарастили снова водорослей. Вот только не известно — не напакостили они по собственному желанию, или потому, что здесь ночевал Чёрный Человек?

В кухне уже вовсю топилась печь, и Жонкелия подбивала подошедшее тесто.

— Выспалась? — заворчала она вместо пожеланий доброго утра. — А я вот до утра глаз не сомкнула.

— Простите, мамашенька… — забормотала я, краснее до ушей. — Мы старались не шуметь…

— Всё думала, когда же черти разнесут нашу мельницу по брёвнышку, — закончила Жонкелия. — Но ты смотри — стоит! Дальше-то что делать будем?

— Дальше… — я посмотрела в окно на безмятежную, синюю-синюю гладь озера. — Дальше рубите лук, а я замешу тесто для лепёшек. И пойду варить тряпьё на бумагу. И не забудьте, что завтра у нас девичник. Вот праздник-то будет.

— Тогда не болтай языком, а умывайся, одевайся — и за работу, — сказала Жонкелия, вороша в печи угли.

— И то верно, — согласилась я.

Но прежде чем отправиться умываться, одеваться и всё такое, я спустилась по мосткам к мельничному колесу. Было страшно, но я посчитала, что должна хотя бы попытаться поговорить с моргелютами.

Доска, на которой я каждый вечер оставляла хлеб, была пуста, не осталось ни крошечки, а рядом, у самой кромки воды, лежала жемчужина — молочно-белая, с перламутровым отливом. Я стояла у медленно вращавшегося колеса и смотрела на жемчужину, пока не замёрзла, а потом столкнула её в воду.

Она упала в озеро без плеска, а колесо крутилось и поскрипывало, и вода журчала, стекая на лопасти.

Я не знала, что это было — прощальный подарок моргелютов или другой какой-то знак, но посчитала, что колдовская жемчужина мне не нужна. Как не нужна и колдовская книга, чтобы быть счастливой.

Пусть другие ищут способы разбогатеть при помощи колдовства. Пусть строят козни, перекупают долги и доносят инквизиции. Мне эти методы не подходят. Нам не подходят. Нам с Рейвеном.

— Опять разговариваешь с водяными чертями? — ко мне подошёл судья — в подштанниках и куртке на голое тело.

Он обнял меня со спины, и я очень уютно устроилась в его руках, положив голову ему на плечо.

— Чертей что-то не наблюдается, — ответила я. — Как ты думаешь — они затаились или исчезли? Или уплыли куда-нибудь в другое озеро?

— Какая разница? — ответил Рейвен, целуя меня в висок. — Лишь бы больше не пакостили. Чертям не надо вмешиваться в жизнь людей. Пусть даже кому-то кажется, что это было из лучших побуждений.

— А вот тебе не надо разгуливать почти голышом, — я быстренько переменила тему. — Не лето.

— Пусть не лето, всё равно не холодно, — он поцеловал меня в висок, и объятия стали крепче. — Мне до сих пор не верится, что ты меня выбрала, фея из другого мира.

— Ну, на фоне остальных мужчин ты явно выигрываешь, — я попыталась за шуткой скрыть нахлынувшую нежность.

Озеро переливалось перед нами всеми оттенками синего, клёны по берегу полыхали алой листвой, чуть оттенённой золотом буков — яркие, чистые краски.

— И чем же я выделился?

Я успела ответить прежде, чем Рейвен добрался с поцелуем до моих губ:

— Представляешь, все они заводили только песенки о деньгах. Граф, его мельник, Римсби, Димак, Бриско… Все они пели о богатстве. И только ты спел мне о любви.