Эпилог.

Несколько лет спустя.

Я стоял на обочине трассы, подальше от камер, уставившись в горизонт. Мороз ещё не схватил асфальт, но воздух уже был колючим — будто предчувствовал, кто едет. Сигарета дымилась между пальцами, а я ждал.

И дождался.

Сверху пошёл свет — мигалки. Чёрные машины — длинный кортеж без лишнего пафоса, но с явным посылом: убирайся с дороги, едет кто-то важнее тебя.

Первый джип притормозил, стекло опустилось, и из машины вышел он. Ратмир.

Сын вора в законе Богдана Давыдова. Того самого Давыдова, с которым я когда-то служил бок о бок. Ещё до того, как он ушёл на воровскую тропу. До тюрьмы. До крови.

Я помню, как вытащил его сына — юного, дерзкого, с ножом в руке, в подвале чужого дома. Тогда я сделал выбор: мог закрыть его, но не стал. Потому что это был Давыдов. Потому что в глазах мальчишки ещё горел огонь, а не пустота. С тех пор Ратмир знал: я не только мент. Я — один из тех, кто умеет быть человеком. Даже если давно забыл, что это значит.

Мы встречались в Сибири раз в год. Без пафоса. Рыбалка, водка, костёр и разговоры, в которых больше молчания, чем слов. Но уже третий год я туда не ездил. С тех пор, как в моей жизни появилась Василиса. Стала якорем. А может, спасением. В любом случае, семейная жизнь не вяжется с кутежом под сигареты и стрельбой по банкам.

— Ратмир, — выдохнул я, не делая шага навстречу. — Мне кажется, ты стал ещё выше.

Он усмехнулся. Снял перчатки. Выглядел моложе, чем был, но взгляд старил. Такой бывает у тех, кто видел смерть — не один раз, и не всегда со стороны.

— А ты, дядя Стас, всё такой же мрачный. Не обрадовался?

— Зависит от того, зачем приехал. Если решил начать здесь разборки в отцовском стиле — я тебя либо закрою, либо закопаю. Быстро.

Он рассмеялся — громко, заразительно. Почти по-доброму.

— Ну ты даёшь. Какие, к чёрту, разборки? Прошли те времена. Сейчас всё решается по-другому.

— По-другому? Интересно. И как ты собираешься решать?

Он щурится, улыбаясь уголком губ.

— Знаешь Анну Власову?

Молчу. Конечно, знаю. Моя жена знала. Я знал. Все знали.

— Я выяснил, что она была связана с тобой и с твоей женой. — Он качает головой. — Чёрт, Стас, я бы никогда не подумал, что ты женишься.

— Она уже не Власова. Она — Ульмер. Десять лет назад вышла за авторитета по кличке Пикассо.

Пикассо когда-то был лучшим в подделке документов. Это принесло ему миллионы. Гнилой был человек. Никто не плакал о его смерти — разве что дочь, которая тоже рисует.

— А авторитет, как я слышал, умер. А дела ведёт она — и делает это очень неумело. Я ей помогу.

— Трахнешь её?

— Женюсь, — сказал он, будто шутит. — Когда-то и мне пора остепениться. Почему бы не очаровательной вдове? А там ещё и бонус — дочка-художница.

— Это и есть твой план?

— Ты же просишь без крови, я теперь пушистый. Почти чистый. Переобулся, как ты любишь.

— Пушистый? — усмехаюсь. — А Сибирь на кого оставил?

— На сына. Отличный парень вырос. Уважают его все. Стас, ну чего ты как не родной? Даже не выпьешь со мной?

Я молчу, но тело расслабляется. Мы обнимаемся. Без настоящей теплоты, но с уважением за былое. Идём к машине, что мне выдали вместе с генеральскими погонами.

— Так, у тебя уже трое?

— Хотел остановиться на двоих. Но Васька хотела дочку.

— И как ты с ней справляешься?

— Орать нельзя. Бить — тем более. Слово не скажи — сразу к матери, а та включает следователя. Весело, как в ситкоме.

— Или в триллере. Шаг влево — и СИЗО, — ржёт Ратмир. Я киваю. Без шуток — так и будет.

— Может, ну его, шашлык? Слышал, у вас тут отменные телочки в барделях.

— Это без меня. Одноразовый трах не стоит потери семьи. А Васька скорее яйца мне отстрелит, чем простит.

— Так мы ей не скажем.

— Я сам не хочу. И ты вроде как жениться собрался.

— Так ещё не женат, — ухмыляется он, выглядывая в окно, когда мы подъезжаем к дому. На пороге — Василиса. Взгляд цепкий, холодный. За её спиной два подростка, у одного кровь из носа. Но как только они видят машины, конфликт мгновенно улажен.

— Пап! — орут они хором. — Это же бэха, последняя!

— Ценителей растишь? — жмёт он парням руки по-взрослому. — Помогу украсть — а папка прикроет, — подхватывает Ратмир.

Парни смеются, Василиса закатывает глаза и идёт к нам.

— Не скажу, что рада познакомиться, Ратмир, но слышала много хорошего.

Да, Ратмир бандюган. Но все благотворительные фонды Сибири существуют с его подачи. Он забирает — но и отдает. Так себе мораль, но я не лучше.

— Обещаю, оружие не доставать.

— И правильно. Потому что может выстрелить. В вас же.

Ратмир смотрит на меня. Я — на неё. Показывает пальцы вверх. Я знаю, что когда-то в отделении чуть не убил лучшую женщину в мире.

На кухне громко стучали кастрюли, пахло жареным мясом и приправами — как в хорошем общепите, только с домашним акцентом. Василиса с Зоей, помощницей по хозяйству, сновали между плитой и мансардой, где собрались бандиты вперемешку с полицейскими. Такая вот удивительная идиллия. До первого выстрела.

— Обед подоспел! — объявила Зоя.

— Наконец-то! — заорал кто-то. Мы с Ратмиром внутри уже приговорили вторую бутылку водки.

— Так ты уже знаком с Власовой? — спросил я, наблюдая, как Василиса проносится в дальнюю часть дома с двумя тарелками.

— Да, забавно получилось, — Ратмир скривил губы. — Она в Турции отжигала. А я нанял ребят, которые её слегка пресанули. Никто не пострадал, но я стал героем. А она — глупая, слабая на передок — тут же влюбилась.

Я приподнял бровь.

— Горячий отпуск — и вот ты уже почти женат?

— Именно. Сама сказала, что я её спаситель. Ну а там — яхта, всё как в лучших традициях «Порнхаба».

— Дочку Пикассо не трогай, — бросаю, резко, без смеха. Я прекрасно понимаю, что этот кобель на мачехе не остановится. Всю округу трахнет.

— А тебе какое дело?

— Не порть психику. Если она целка — не трогай. Понял?

Ратмир усмехнулся, но в глазах на секунду мелькнула насмешка.

— Градов, ты размяк. Серьёзно.

Но в этот момент дверь распахнулась, и в комнату ввалилась Соня — растрёпанная, в длинной ночнушке, тёрла один глаз, потом другой и, почти не глядя, забралась ко мне на колени.

— Я же сказала, что не хочу спать. А мама заставила. Наругай её.

— Обязательно, — шепчу, вдыхая её запах — детский, тёплый, как булочка. Эта девочка — мой тыл. Моя слабость. Моя кара.

— Хотя понять тебя можно, — кивнул Ратмир. — Поэтому мой отец никогда не заводил семью.

— Но тебя же взял на воспитание.

— Пф. Это не семья была. Это было ОПГ. Сам знаешь.

Близнецы за столом снова чуть не устроили драку, и к Ратмиру подкатился футбольный мяч.

— О, у вас же целый стадион. Погнали, пацаны, покажу пару отличных фишек.

— Ура! — взвыли в ответ, и вся братва понеслась во двор. Соня спрыгнула с колен и шмыгнула следом, ночнушка мелькнула на фоне солнечного света.

— Стас, они даже не поели, — донёсся голос Василисы из кухни.

— Забей, потом поедят! — бросаю в ответ, подхватываю её за руку, тяну ближе. В столовой — внезапно никого. Она — в платье, простом, но на ней оно сидит как вызов. Тёплые колготки под ним — и даже это чертовски заводит. Рукой скользнул под подол. Она дёрнулась.

— Градов, ну фу! Тут же люди. И друг твой.

— Тогда не дёргайся и поцелуй нормально, — говорю, втягивая её запах. И сразу — в губы. Не в щёчку, не в уголок — по-настоящему, как в последний раз. Она ещё борется секунду — а потом сдаётся, как всегда.

— Забей, потом поедят, — повторяю, и уже иду к ней. Хватаю за запястье — чуть грубовато, чуть сильнее, чем надо. Она замирает. Не дёргается, но смотрит вопросительно. Как всегда.

В столовой — пусто. Только мы. Воздух неподвижен, и я слышу, как она дышит.

Она в платье — простом, домашнем, чуть мятом. Но на ней оно как вторая кожа. Ни грамма фальши. Ни грамма стыда. Под ним — тёплые колготки, мягкая ткань, через которую чувствуется жар тела. Я провожу ладонью по бедру — медленно, с нажимом, скользя под подол. Она вздрагивает.

— Градов… ну фу, — шепчет она, голосом, в котором больше жара, чем возмущения. — Тут же люди. И друг твой.

— Тогда не дёргайся, — подхожу ближе, кладу руку на затылок. — И поцелуй нормально.

Она смотрит в глаза. На секунду — тишина. А потом я вжимаюсь в её губы. Не мягко. Жадно. Почти отчаянно. Не даю шанса отдышаться. Это поцелуй, от которого дрожат пальцы. Который не отпускает.

Она сначала сопротивляется — так, как умеет она. Телом, не сердцем. А потом её ладони скользят мне под рубашку. И всё — тает. Моя женщина. Согнутая в спине, напряжённая, горячая.

Когда наконец отрываюсь, в ней нет ни капли воздуха. Ни звука. Только взгляд — хищный и растерянный.

И я знаю — если бы не этот дом, не дети, не стены — мы бы давно уже рухнули на пол, как животные.

Пульс в штанах гремит, я сталкиваю её с колен, шлёпаю по заду.

— Сегодня Соню сам уложу. Чтобы ты не заснула случайно.

— Как будто ты не разбудишь, если приспичит, — хмыкает она, выпрямляя платье.

— А твой друг чего приехал?

— Творить херню. Как обычно.

— Присмотришь за ним?

— Как всегда.

Василиса кивает и уже почти уходит. И вот тут — сам не знаю зачем — бросаю вдогонку:

— Люблю тебя.

Спина её вздрагивает. Оборачивается. Красавица. Такая, что до сих пор не верится, что выбрала меня.

— Последний раз ты говорил это два года назад.

— Ну, значит, жди ещё два, — усмехаюсь, встаю и иду за всеми. У ворот — мои пацаны. Те, с кем когда-то работал в одном отделе. Сейчас мы встречаемся чаще, когда я вставляю им пиздюлей за разгул преступности. Но бывают и такие дни — когда можно собраться на природе, чтобы отметить мой юбилей.

Но знаю точно: из всей этой толпы есть лишь один человек, которому я могу доверять полностью.

Моя жена.