Глава 39. Василиса

И в следующее мгновение она кусает меня в ответ.

Сильно.

Зло.

Так, что я едва не отдёргиваюсь.

Но не отстраняюсь.

Наоборот — это только вбивает меня глубже в её рот, в её ярость, в эту бешеную, рваную близость.

Теперь вкус у меня во рту — неузнаваемый. Металл, дыхание, зубы, жажда.

Чей он — её или мой — плевать.

Плевать, пока я чувствую её.

Я зажмуриваюсь, вцепляюсь в её затылок обеими руками, и в этом поцелуе, в этом хищном слиянии, вытягиваю из неё всё.

Я заполняю её собой — языком, дыханием, хваткой.

Как будто могу стереть чужие прикосновения.

Как будто могу изгнать из неё его.

И, чёрт возьми, если не могу — то хотя бы оставлю вместо этого себя.

Сломанного, обожжённого, но живого.

Хрен ей, а не свобода.

Хрен ей, а не Никита.

Она захлёбывается в моём поцелуе, давится собственным стоном. Пытается вырваться — не всерьёз, не по-настоящему. Поздно.

Моя.

Моя — без условий, без правил, без права голоса.

Я отрываюсь от её рта только на мгновение. Чтобы вдохнуть.

Чтобы проморгаться.

Попытаться собрать себя обратно в каркас.

Загнать зверя, вырвавшегося наружу, назад, вглубь.

Но не успеваю.

Опускаю взгляд — и снова проваливаюсь в неё.

Ключицы.

Лавандовый сахар на коже, который смешался с моим потом, с её солью, с нашей общей лихорадкой.

Я слизываю этот вкус судорожно, торопливо, как будто боюсь, что его отнимут.

Втягиваю.

Глотаю.

— Я так надеялся, что ты позовешь… — бессвязные слова, которые не имеют смысла, кроме одного: мне мало.

Её всегда мало.

Она уже пахнет мной. Наши тела будто приклеены. Мой член на ее животе, а она поглаживает его пальчиками, словно дикого зверя. И взгляд, безумный, отражение меня самого.

— Я уже и забыла какой ты огромный.

— Сейчас вспомнишь, — распарываю трусы голыми руками.

Звук рвущегося кружева — как выстрел в этой тишине.

Приставляю член к раскрытой щели, влажной, розовой, охуительной. Я вхожу в неё сразу, глубоко.

Без подготовки.

Без нежности.

С яростью.

С силой, которая говорит: больше ты не уйдёшь.

Каждое движение — как утверждение.

Каждое толчковое «я» — это нет ему, нет свободе, нет воспоминаниям о чужом имени в её телефоне.

Она выгибается. Захлёбывается.

— Стас, господи, Стас! — грубо двигаюсь. Беру.

До конца.

До исступления.

Она захлёбывается, выгибается, но не от боли.

От желания. От дьявольской жажды меня.

— Это ты вспоминала, когда говорила про грубо этому ублюдку? — шепчу у уха, прикусываю, очередной раз тараня нутро.

— А я думала ты начал с прелюдии… — хрипит она, сдирая с меня футболку, впиваясь губами прямо в сосок. – Не сдерживайся… Покажи, как сильно любишь.

Моя ладонь движется вместе с телом, с каждым толчком, с каждым вбиванием в её тело моей ярости, моей тоски, всей той боли, которую я носил с той самой ночи, когда она не вернулась.

Я долблю её, без изящества, без нежности, потому что по-другому — не могу. Тяну лифчик вниз. Кайф…

Соски — ровно на уровне моих глаз.

Я наклоняюсь и захватываю один губами.

Втягиваю в рот, играю языком, царапаю зубами, чуть прикусываю.

Щипаю его между пальцами, пока он не наливается, не пульсирует, не доводит её до стона — уже почти рыдания.

— Сильнее… — хрипит она. Просит. Умоляет.

И я готов отдать ей всё.

Каждую каплю.

Каждый удар сердца.

Каждую чёртову тень, которая сидела во мне всё это время.

Я врезаюсь снова.

И снова.

Стол трясётся под нами, громыхает, как вагон на рельсах.

Документы летят на пол — словно не выдерживают этой правды, этой страсти, этой реальности, в которой больше нет смысла в бумагах и правилах.

Мир рушится.

Всё исчезает — стены, время, прошлое.

Остаёмся только мы.

Сломанные. Горячие. Слившиеся в один ритм.

Моя рука скользит между её ног.

Пальцы легко входят в анус— не потому что легко, а потому что она вся — горит.

Мокрая. Горячая. Готовая.

Она дёргается всем телом, выгибается, стискивает зубы, будто сдерживает крик.

— Нет, Стас…

— Расслабься. Ты знала, на что шла.

И погружаюсь в неё глубже, вталкиваю второй палец, продолжая трахать так, что стены дрожат. Чувствуя, как она сжимает меня, как на самом деле близка к оргазму, выкачивая его и из меня.

Мы кончаем вместе.

Одновременно.

Как выстрел в тишине.

Как ослепительная вспышка на тёмной стороне Луны, где никогда не бывает свидетелей.

Я всё ещё внутри неё.

Тело пульсирует, не отпуская. Мысли не возвращаются. Время не идёт.

А она — уже подо мной.

Расслабленная, уставшая, затихшая.

Моя.

Не по праву.

Не по власти.

А потому что осталась.

Навсегда.

— А можно… мы поедем домой? — шепчет она, уткнувшись в мою шею. Обнимает меня так крепко, будто хочет лишить не только воздуха, но и всего, что во мне есть.

Словно хочет вытянуть душу.

Хотя нет — она уже забрала. Давно. Эта дрянь унесла моё сердце с собой, даже не спросив.

— Купила телом пропуск в мою халупу? — усмехаюсь я, скользя губами по влажной коже и слизывая каплю пота с её ключицы.

— Именно, — отвечает она, не колеблясь. — Пожизненный.

Ты женишься на мне.

Я поднимаю бровь, фыркаю.

— Я думал, мужик должен предлагать.

— Ну так и предложи, мужик, — парирует она, и в голосе её нет ни капли шутки. Только уверенность. Только тепло.

— Я не предлагаю, — произношу с усмешкой, прижимая её крепче. — Я ставлю перед фактом.

Она смеётся — звонко, свободно, как будто именно этой фразы и ждала.

Смеётся так, что у меня в груди что-то проворачивается, как заевший замок, наконец поддавшийся.

Она обвивает меня ногами и шепчет, требовательно, уткнувшись лбом в мою скулу:

— Неси меня домой. Я сегодня очень устала.

— Потому что искала приключений на задницу?

Она хмыкает, чуть прикусывает мочку уха.

— Потому что искала тебя, — отвечает хрипло.

А потом находит мои губы.

Целует — как всегда: нагло, глубоко, так, будто утверждает своё право.

Как будто каждый раз ей нужно убедиться, что я ещё здесь. Что я не исчез. Что я — её.

И я позволяю.

Потому что уже давно — сам её.