Глава 38.

Я держу её за волосы — крепко, с силой, будто тяну на себя всю её суть. Пальцы сжаты в кулаке, прядь натянута туго, как повод. Поводок. И странно — она не сопротивляется. Не дёргается.

Кажется, она и не думала вырываться.

Её затылок обнажён, кожа под ладонью теплая, натянутая, как струна. Она дышит неровно, но не от страха. Это скорее напряжение… предвкушение?

Чёрт, я не уверен.

Но чувствую — она ждёт.

— Держись, — шепчу я, не отпуская ни волос, ни взгляд.

— Ты сама на это подписалась.

И чертов голос дрожит. Предательски. Не потому что боюсь — потому до безумия хочу.

Я резко разворачиваю её и усаживаю на край стола. Грубо, без предупреждения.

Её тело поддаётся, будто уже было готово.

Пальцы впиваются в талию — оставляют отпечатки, сдавливают кожу до боли, до будущих синяков.

И эта мысль только подстёгивает.

Мне нужно, чтобы она помнила, чтобы на теле остались следы, как на памяти.

Она не издаёт ни звука.

Не всхлипывает, не просит.

Только смотрит прямо в глаза.

И в этих глазах — не вызов, как могло бы быть.

Не мольба, как я, может, ожидал.

Нет. Там — голод. Точно такой же, как мой.

Вася как будто знала, что всё закончится именно так.

Что рано или поздно я сломаюсь, поддамся.

Что сожму ей волосы в кулаке и прижму к себе, потому что другого выхода нет.

И в этой тишине, напряжённой до звона, в этих глазах, полных тьмы и доверия, я нахожу то, чего боялся сильнее всего.

Самого себя.

Я держу её крепко, и она — рядом.

Живая. Тёплая. Под рукой.

Но где-то в глубине я до сих пор не верю, что это происходит.

Потому что её не было.

Слишком долго.

Слишком больно.

После её ухода я не просто остался один.

Я как будто стал меньше. Тупее. Глухим и слепым.

Люди продолжали совершать преступления, писать доносы, стрелять, врать, скрываться.

Но я не мог — не хотел — видеть.

Я смотрел на тела, на улики, на раны — и мне было плевать.

На всех. На всё.

Впервые за всю свою чёртову жизнь.

Словно кто-то вырвал стержень изнутри.

Сломал не руки — смысл.

Я больше не чувствовал запаха лжи. Не слышал дрожь в голосах.

Не искал ответы.

Потому что не осталось вопросов.

Она ушла — и вместе с ней ушло всё.

Я не писал отчёты, не ездил на вызовы. Отдавал другим. Те говорили: устал. Перегорел.

А я не спорил.

Не объяснял.

Потому что объяснять было нечего.

Как объяснить, что тебе больно от того, что её пальцы больше не касаются твоего лица?

Что ты просыпаешься в холодном поту, и первым делом проверяешь — не сидит ли она на краю кровати?

Как объяснить, что ты не чувствуешь себя живым, если не можешь больше разозлить её, услышать, довести до дрожи, заставить замолчать поцелуем?

Как можно работать в отделе по раскрытию преступлений, когда главное преступление — это её исчезновение, а ты не знаешь, как его расследовать?

Я доживал.

Без тела. Без цели.

Сломанный, но снаружи целый.

И только когда сейчас держу её за волосы, чувствую дрожь в её затылке, вижу, как смотрит в глаза —

понимаю, что она вернулась.

Не вся.

Не навсегда.

Но вернулась.

И мне хочется кричать.

Или отпустить, чтобы не разрушить окончательно.

Но я сжимаю сильнее.

Потому что не могу. Потому что если отпущу — опять исчезнет.

И тогда не будет ни людей, ни дел, ни ночей, ни утра.

Ничего.

Я срываю с неё кофту. Свою.

Ткань мягко шуршит, скользя по коже, но в этом жесте — нет ни заботы, ни нежности. Только нетерпение. Только злое, голодное

— Наконец-то боже.

Вася остаётся в одном белье.

Я нависаю над ней, прижимаю к столу, кладу ладонь на шею — крепко, но не больно. Просто чтобы чувствовать, как бьётся её пульс.

Под кожей, под венами — он скачет.

Сердце рвётся наружу.

Ради меня.

Я беру её за подбородок, чуть приподнимая лицо, и смотрю в глаза — так близко, что наши лбы почти соприкасаются.

— Ты знаешь, что я сейчас буду с тобой делать?

Она кивает.

Молча.

Как перед казнью.

Я чувствую: она не просто согласна. Она готова.

К боли. К напору. К тому, как я войду в неё — в этот вечер, в эту слабость, в эту потерю, которую мы оба носим, как выжженное клеймо.

— Скажи, чья ты.

Она чуть приоткрывает рот. Веки дрожат. Губы распухшие, влажные, и в этом её молчании — всё, что не сказано за эти месяцы.

— Твоя, — выдыхает она, еле слышно.

— Не так. Скажи, чья ты.

— Боже… Стас, ты же знаешь.

— Говори!

— Я собственность Градова Станислава Сергеевича, осознаю, что сейчас он будет грубо трахать меня прямо в своем отделении. Осознаю, что мне может быть больно. Осознаю, что он сдохнет, если прямо сейчас не вставит свой охренительный член в мою узенькую пещерку.

— Дряяянь, — хмыкаю и врываюсь в её рот с такой жадностью, будто раньше никогда не целовал.

Как будто губы — это последнее место на Земле, где можно спрятаться от боли.

Как будто язык — это оружие. Или молитва.

И мы оба знаем: нам не спастись.

Наши губы сталкиваются снова. Языки пытаются прилипнуть к друг другу. Жадно, яростно, до безнравственного влажно. Причмокивания эхом раздаются в тишине допросной, подталкивая не просто трахаться, а совокупляться как в самом жестком порно, двух секунд которого хватит, чтобы кончил любой дрочер.

Я чувствую, как её губы трескаются под натиском — сухие, распухшие, покрытые микротрещинами. Соль и жар. Потом — вкус крови. Её или моей — уже не разобрать.

И в следующее мгновение она кусает меня в ответ.

Сильно.

Зло.

Так, что я едва не отдёргиваюсь.

Но не отстраняюсь.

Наоборот — это только вбивает меня глубже в её рот, в её ярость, в эту бешеную, рваную близость.

Теперь вкус у меня во рту — неузнаваемый. Металл, дыхание, зубы, жажда.

Чей он — её или мой — плевать.

Плевать, пока я чувствую её.

Я зажмуриваюсь, вцепляюсь в её затылок обеими руками, и в этом поцелуе, в этом хищном слиянии, вытягиваю из неё всё.

Я заполняю её собой — языком, дыханием, хваткой.

Как будто могу стереть чужие прикосновения.

Как будто могу изгнать из неё его.

И, чёрт возьми, если не могу — то хотя бы оставлю вместо этого себя.

Сломанного, обожжённого, но живого.

Хрен ей, а не свобода.

Хрен ей, а не Никита.

Она захлёбывается в моём поцелуе, давится собственным стоном. Пытается вырваться — не всерьёз, не по-настоящему. Поздно.

Моя.

Моя — без условий, без правил, без права голоса.

Я отрываюсь от её рта только на мгновение. Чтобы вдохнуть.

Чтобы проморгаться.

Попытаться собрать себя обратно в каркас.

Загнать зверя, вырвавшегося наружу, назад, вглубь.

Но не успеваю.

Опускаю взгляд — и снова проваливаюсь в неё.

Ключицы.

Лавандовый сахар на коже, который смешался с моим потом, с её солью, с нашей общей лихорадкой.

Я слизываю этот вкус судорожно, торопливо, как будто боюсь, что его отнимут.

Втягиваю.

Глотаю.

— Я так надеялся, что ты позовешь… — бессвязные слова, которые не имеют смысла, кроме одного: мне мало.

Её всегда мало.

Она уже пахнет мной. Наши тела будто приклеены. Мой член на ее животе, а она поглаживает его пальчиками, словно дикого зверя. И взгляд, безумный, отражение меня самого.

— Я уже и забыла какой ты огромный.

— Сейчас вспомнишь, — распарываю трусы голыми руками.

Звук рвущегося кружева — как выстрел в этой тишине.

Приставляю член к раскрытой щели, влажной, розовой, охуительной. Я вхожу в неё сразу, глубоко.

Без подготовки.

Без нежности.

С яростью.

С силой, которая говорит: больше ты не уйдёшь.

Каждое движение — как утверждение.

Каждое толчковое «я» — это нет ему, нет свободе, нет воспоминаниям о чужом имени в её телефоне.

Она выгибается. Захлёбывается.

— Стас, господи, Стас! — грубо двигаюсь. Беру.

До конца.

До исступления.

Она захлёбывается, выгибается, но не от боли.

От желания. От дьявольской жажды меня.

— Это ты вспоминала, когда говорила про грубо этому ублюдку? — шепчу у уха, прикусываю, очередной раз тараня нутро.

— А я думала ты начал с прелюдии… — хрипит она, сдирая с меня футболку, впиваясь губами прямо в сосок. – Не сдерживайся… Покажи, как сильно любишь.

Моя ладонь движется вместе с телом, с каждым толчком, с каждым вбиванием в её тело моей ярости, моей тоски, всей той боли, которую я носил с той самой ночи, когда она не вернулась.

Я долблю её, без изящества, без нежности, потому что по-другому — не могу. Тяну лифчик вниз. Кайф…

Соски — ровно на уровне моих глаз.

Я наклоняюсь и захватываю один губами.

Втягиваю в рот, играю языком, царапаю зубами, чуть прикусываю.

Щипаю его между пальцами, пока он не наливается, не пульсирует, не доводит её до стона — уже почти рыдания.

— Сильнее… — хрипит она. Просит. Умоляет.

И я готов отдать ей всё.

Каждую каплю.

Каждый удар сердца.

Каждую чёртову тень, которая сидела во мне всё это время.

Я врезаюсь снова.

И снова.

Стол трясётся под нами, громыхает, как вагон на рельсах.

Документы летят на пол — словно не выдерживают этой правды, этой страсти, этой реальности, в которой больше нет смысла в бумагах и правилах.

Мир рушится.

Всё исчезает — стены, время, прошлое.

Остаёмся только мы.

Сломанные. Горячие. Слившиеся в один ритм.

Моя рука скользит между её ног.

Пальцы легко входят в анус— не потому что легко, а потому что она вся — горит.

Мокрая. Горячая. Готовая.

Она дёргается всем телом, выгибается, стискивает зубы, будто сдерживает крик.

— Нет, Стас…

— Расслабься. Ты знала, на что шла.

И погружаюсь в неё глубже, вталкиваю второй палец, продолжая трахать так, что стены дрожат. Чувствуя, как она сжимает меня, как на самом деле близка к оргазму, выкачивая его и из меня.

Мы кончаем вместе.

Одновременно.

Как выстрел в тишине.

Как ослепительная вспышка на тёмной стороне Луны, где никогда не бывает свидетелей.

Я всё ещё внутри неё.

Тело пульсирует, не отпуская. Мысли не возвращаются. Время не идёт.

А она — уже подо мной.

Расслабленная, уставшая, затихшая.

Моя.

Не по праву.

Не по власти.

А потому что осталась.

Навсегда.

— А можно… мы поедем домой? — шепчет она, уткнувшись в мою шею. Обнимает меня так крепко, будто хочет лишить не только воздуха, но и всего, что во мне есть.

Словно хочет вытянуть душу.

Хотя нет — она уже забрала. Давно. Эта дрянь унесла моё сердце с собой, даже не спросив.

— Купила телом пропуск в мою халупу? — усмехаюсь я, скользя губами по влажной коже и слизывая каплю пота с её ключицы.

— Именно, — отвечает она, не колеблясь. — Пожизненный.

Ты женишься на мне.

Я поднимаю бровь, фыркаю.

— Я думал, мужик должен предлагать.

— Ну так и предложи, мужик, — парирует она, и в голосе её нет ни капли шутки. Только уверенность. Только тепло.

— Я не предлагаю, — произношу с усмешкой, прижимая её крепче. — Я ставлю перед фактом.

Она смеётся — звонко, свободно, как будто именно этой фразы и ждала.

Смеётся так, что у меня в груди что-то проворачивается, как заевший замок, наконец поддавшийся.

Она обвивает меня ногами и шепчет, требовательно, уткнувшись лбом в мою скулу:

— Неси меня домой. Я сегодня очень устала.

— Потому что искала приключений на задницу?

Она хмыкает, чуть прикусывает мочку уха.

— Потому что искала тебя, — отвечает хрипло.

А потом находит мои губы.

Целует — как всегда: нагло, глубоко, так, будто утверждает своё право.

Как будто каждый раз ей нужно убедиться, что я ещё здесь. Что я не исчез. Что я — её.

И я позволяю.

Потому что уже давно — сам её.