Глава 37. Стас

Она лежала на полу — охуенная, словно брюлик на витрине. Каждая деталь казалась частью тщательно продуманной постановки: кружевное бельё, тонкие чулки, поза, подчёркивающая бедро, линию ключиц, вытянутую шею.

Она думает, что я выгоню всех, оставлю нас наедине, подойду, опущусь рядом, возьму её за руку. Покажу, как скучал. Как без неё терял равновесие. Как ночами вспоминал эти чёртовы кружевные трусики — как последний идиот. Как зависимый.

Но нет.

Нет, Василиса.

Ты сама начала эту игру. Сама разбудила зверя. Теперь держись. Узнаешь, чем заканчиваются такие игры.

— В отдел. Обоих. — сказал я твёрдо, с холодной ясностью. Я даже не удостоил её взглядом.

Не дал ни тени эмоции, ни малейшей паузы, за которую она могла бы зацепиться, попытаться перехватить инициативу. Только холодное, выверенное распоряжение — ровное, окончательное.

Она нахмурилась. Челюсть напряглась, словно сжата стальными тисками.

С ресниц стекали чёрные капли — тушь потекла, оставляя на щеках следы.

— Стас… Зачем?.. — прошептала она. Голос чуть дрогнул.

Ага. Значит, не всё у тебя под контролем, да?

Счётчик щёлкнул. Игра вышла из-под сценария.

И тут — голос.

Тот самый голос, который я бы не пожелал услышать даже в аду.

Молодой ублюдок ухмылялся — этой своей мальчишеской, наглой улыбкой, которую могут себе позволить только те, кто ещё ничего в этой жизни не терял.

— Это твой Стас?.. Старикан? — сипит, с руками за спиной. — Зря приперся, мент. Я её уже трахнул. Узенькая такая…

Дальше всё исчезло.

Мир ушёл в туман.

Я не помню, как подскочил.

Не помню, как сжался кулак.

Только вспышка. Только огонь в глазах.

И хруст.

Глухой, хлёсткий, как щелчок ломающейся ветки. Или шеи. Или двери. Или жизни.

Первый удар пришёлся точно в челюсть.

Второй — в переносицу.

Третий — по уже разбитому лицу, размазанному, кровоточащему, чужому.

По этой ухмылке, по дерзости, по памяти, которую я хотел стереть навсегда.

Руки тянут меня назад. Кричат. Кто-то орёт, что хватит.

Но мне плевать.

Всё, что я слышу — это свои удары. Свою ярость, свёрнутую в кулак.

Свою правду, вырывающуюся сквозь кости.

— Уведите его к чёртовой матери, — рычу, вытирая кровь с пальцев. Даже не смотрю вниз, на ботинки, забрызганные чужим рылом. — Немедленно.

Поворачиваюсь к Василисе, глаза которой полны ужаса и восхищения одновременно.

Она уже на ногах. Стоит прямо, спина выпрямлена, подбородок гордо вздёрнут — как всегда.

Я приближаюсь. Молча.

Резко хватаю её за волосы — не до боли, но так, чтобы почувствовала силу. Контроль. Напоминаю, кто здесь задаёт темп.

Наклоняю ближе к себе, к самому лицу. Настолько близко, что чувствую её дыхание — горячее, сбивчивое, с привкусом злости, обиды и чего-то ещё. Чего-то, что всегда было между нами, как гниль под слоем лака.

Я говорю тихо. Так, чтобы никто не услышал. Только она.

Только между нами.

— И чего ты хотела добиться этим? — голос негромкий, но в нём глухая, плотная сталь. Каждое слово — как гвоздь. — Хотела повесить на мою душу ещё один грех?

Она смотрит на меня снизу вверх.

Глаза блестят. Ресницы дрожат. Но не от страха.

В ней — ни капли покорности. Ни намёка на раскаяние.

Только вызов. Тот самый. Старый, до боли знакомый.

— А я тебе все грехи отпущу… — шепчет она, медленно, почти с наслаждением. — Если перестанешь рычать… и просто поцелуешь меня.

На её губах появляется едва заметная улыбка — дерзкая, колкая, опасная. И я понимаю: она всё знала. С самого начала. Понимала, к чему приведёт эта встреча.

Я замираю.

Её слова вспарывают меня, как нож. Не с размаху, не в эффектной паузе — нет, точно, быстро, без предупреждения, туда, где не осталось защиты. Прямо в живот.

— Дура, — шепчу глухо, почти с теплом. А через миг резко отталкиваю её от себя — грубо, без сантиментов. — Уведите.

— Ты меня так отпустишь? Голой?

Блять.

Снимаю кобуру, кофту и бросаю ей в лицо. Она мигом надевает ее, прикрывая все тело.

Парни берут её под руки. Действуют предельно осторожно, почти с почтением, как будто перед ними не человек, отравивший мне полжизни, а фарфоровая кукла. Эта их бережность вызывает во мне новую волну злости — резкой, тупой, глухой. Мне хочется ударить. Кого угодно. Её. Себя.

Они уходят. А я остаюсь. Один.

В этом номере, в котором теперь пахнет прошлым.

Стою посреди комнаты и смотрю вниз — на сбитые в ком простыни, на смятые подушки, на воздух, где всё ещё витает её запах.

И внутри — пустота. Ледяная, ощутимая, режущая.

Я мёрзну, хотя в комнате тепло. Мёрзну от воспоминаний, от того, что невозможно стереть.

В голове снова всплывает переписка.

Её фразы. Её лёгкий тон. Он пишет: «Как ты любишь?»

И она не отказывает.

Она не отталкивает, не стирает.

Она отвечает — мягко, спокойно, с улыбкой между строк. Флиртует. Подыгрывает. Отдаёт ему то, чему я сам её когда-то учил.

Мои слова.

Мои прикосновения.

Взяла — и передала. Тому, кто не имел права даже знать, кем она была. Кто был проходной главой. Кто значил... ничего.

А я ведь пытался.

Правда пытался отпустить.

Я говорил себе, что она заслуживает большего — свободы, лёгкости, отношений без слежки, без подозрений, без прослушки в кармане и камер в подъезде.

Что она заслуживает того, кто не будет считать у неё пульс по выражению глаз.

Я пытался, но когда представил…

Что она — с ним.

Так же. На спине выгибается. На коленях в рот берет. В голос кричит. В дроже оргазмом захлёбывается.

Шепчет.

Так, как делала со мной.

Меня перекрыло.

Грудь стянуло, будто железной лентой.

Нет.

Не смогу.

Я не отдам. Не поделюсь.

Значит, остаётся только один путь.

Один. Настоящий.

Забрать.

Целиком. Снова.

Грубо. Без компромиссов.

Посадить рядом. Пусть дышит моим воздухом.

Потому что только моя.

Сама выбрала.

Сама знала, с кем играет.

Сама подняла зверя.

Теперь — будет жить с ним.

Но сначала пусть ответит, почему ушла.

* * *

Дверь допросной щёлкнула.

Её ввели двое ментенышей.

Она шла уверенно, почти плавно, будто вошла не в кабинет, а на сцену. В её походке не было ни страха, ни сомнения — только хищное спокойствие, отточенное за годы

Она опустилась на стул легко, грациозно, закинула ногу на ногу — как будто сидела не в допросной, а в кафе.

Смотрела прямо, не моргая.

Глаза были дерзкими.

Губы — слегка припухшими от недавней помады.

Ни следа страха.

Только вызов.

Только злость.

— Ну что, — бросила она, голосом ленивым, чуть насмешливым, — влепишь мне штраф за проституцию, подполковник?

Я не двинулся.

Не мигнул.

Просто выдохнул — коротко, сухо, без пафоса:

— Нет. Я напишу, что у тебя нашли наркотики. Загремишь по сбыту. Лет на пять. По полной.

Всё изменилось мгновенно.

В глазах — вспышка паники. Настоящей, не наигранной.

Щёки побледнели, как будто по венам в секунду прошёл ледяной ток.

Она резко вдохнула, будто только сейчас начала дышать по-настоящему. Без игры. Без ролей.

— Ты… ты не сделаешь этого, — прошептала она, голос дрогнул, едва слышно.

Я обошёл стол.

Не спеша.

Встал у неё за спиной.

Наклонился к самому уху, так близко, что чувствовал её дыхание, неровное, дрожащие мышцы на шее.

И заговорил. Почти шёпотом. Но каждым словом — будто лезвием по коже:

— Почему? Потому что там ты будешь полностью в моей власти.

Без каблуков. Без трусиков. Без парфюма.

Только ты. Камера. Решётка.

И я — приходящий гость. Когда сильно приспичит.

Мой голос стал ещё ниже. Густой, хищный.

— И трахать буду так, что никто и не узнает.

На секунду повисла тишина.

Глубокая. Чужая.

Как будто даже стены допросной отшатнулись.

— Поняла? — спросил я.

Голос дрожит, но не срывается:

— Заманчиво, конечно…

Но у меня есть идея получше.

— Сомневаюсь, — отвечаю, почти не двигая губами. Шёпотом. Глухо.

Подхожу ближе.

Протягиваю руку.

Накручиваю прядь её волос на палец — один виток, второй.

Запах — зелёное яблоко и мёд. Её шампунь.

Который всегда сводил меня с ума, разъедал границы, ломал концентрацию.

С каждым вдохом становится труднее дышать.

Напряжение в теле нарастает, словно в перекалённой проволоке.

Кажется, я сорвусь. Сейчас.

— Ну? — рычу, дёргая за волосы, заставляя её поднять лицо.

Она не сопротивляется.

Только смотрит. Прямо. В упор.

— Давай отмотаем назад, — шепчет. — В тот день. Когда я увидела тебя над трупом. Я была свидетельницей, Стас. А что делают со свидетелями?

— Убивают, — отвечаю глухо.

— Так убей меня. Убей, Стас, потому что я не хочу быть ничьей шлюхой.

Только твоей.

И вот оно.

Финал.

Точка, после которой уже невозможно отступить.

Слова, которых я боялся.

Которые сам бы никогда не произнёс.

Слова, после которых не остаётся ни воздуха, ни выхода.

Я прикрываю глаза.

И вдруг — будто спустя годы — во мне врывается тот самый воздух, выкачанный в тот день, когда я выгнал её.

Жгучий. Тяжёлый. Живой.

Как ожог изнутри.

— Я не смогу иначе, — говорю тихо, почти впритык к её губам. — Я буду следить. Контролировать. Сдавливать, пока трахаю.

Мне нужно знать каждую секунду, где ты.

С кем ты. Что ты ела.

Во сколько легла. Найти эрогенные зоны, которые остались.

— Думаешь, я не знала? — её голос дрожит. Глаза мокрые. — Не понимала? Если бы меня это не устраивало… я бы давно тебе сказала.

— Тогда почему ушла?

— Подумала, что надоела тебе.

Пропасть.

Тишина, в которой нет злости, нет крика.

Только она. Передо мной. Близко. До боли.

Я вдыхаю — глубоко, жадно.

В самый её рот. В дыхание. В дрожь.

И шепчу:

— Дура.

А потом целую.

Не нежно. Не мягко.

А так, как врываются в огонь.

Как входят в разрушенный дом.

Как падают в ад, зная, что внутри всё горит,

но в центре пламени всё ещё живо одно — она.