Глава 36.
Я включила душ на полную мощность. Поток горячей воды обрушился на плечи, и мне вдруг захотелось, чтобы с кожи вместе с паром и каплями стекло всё: его запах, тяжёлый и знакомый до боли; следы на теле от простыней, в которых я больше не могла спать спокойно; и главное — мысли, навязчивые, липкие, жгучие, как ожог.
Но ничего не стекало. Ни с кожи. Ни изнутри.
Я стояла под струёй долго — до тех пор, пока не покраснела кожа, пока не началась лёгкая дрожь, пока не исчезло ощущение времени. А потом, на ощупь, неторопливо, вытерлась насухо, словно специально оттягивая момент — ту самую встречу с собой в зеркале. Хотелось прочувствовать каждое прикосновение ткани к телу, которое вдруг стало чужим. Не прежним. Опустошённым. Почти мёртвым.
У зеркала я задержалась дольше обычного. Вглядывалась в своё отражение с такой тоской, будто искала в нём остатки той женщины, которая ещё недавно верила в любовь, в спасение, в чудо. Ту, что надеялась. Но её там не было. От неё остался только силуэт — красивый, ухоженный, но изнутри потрескавшийся, как фарфор под кипятком.
Я потянулась за косметикой. Аккуратно выровняла тон, вывела подводкой стрелки, добавила немного румян. Завершила всё помадой — алой, вызывающей, почти вульгарной. Той самой, которую хранила на особый случай. И сегодня он настал. Потому что теперь — всё иначе.
Я достала из ящика нижнее бельё: чёрное, кружевное, полупрозрачное. Когда-то я долго его выбирала, вертя в руках бирки, прикладывая к себе, сомневаясь — всё для него, для Стаса. Но он так и не увидел, как это смотрится на моей коже. Теперь — увидит Никита.
Натягивая тонкие чулки, я старалась не зацепить ткань ногтем. Движения были осторожными, почти церемониальными. Кожа под пальцами ощущалась прохладной, и это ощущение лишь усиливало чувство отстранённости. Я прикасалась к себе, но будто не ко мне.
Платье выбрала узкое, скользящее — оно облегало грудь, ложилось по бёдрам, словно сливаясь с телом, подчёркивая каждую линию. Оно не оставляло места для скромности. Оно было создано для того, чтобы соблазнять. И да, оно возбуждало. Но не меня.
Я надела туфли на каблуках — непривычно высоких, заставляющих идти медленно, с натяжкой. Брызнула немного духов — терпких, горьких, почти мужских по настроению. В них не было лёгкости. В них была позиция. Была броня.
В сумке лежал маленький пакет из секс-шопа. Когда я покупала его, щеки предательски пылали. Сейчас — нет. Сейчас всё выглядело иначе. Я шла туда не как девочка, которая хочет понравиться, не как женщина, ищущая тепла. Я шла падать. Осознанно. Красиво. Как в последнем акте трагедии.
Я вышла в ночь.
Она встретила меня липкой влагой, сквозняком между домами, сыростью асфальта, отражающего неон фонарей. Всё вокруг ощущалось липким, мокрым, как то, что происходило внутри меня.
Я вышла из дома так, словно покинула саму себя.
Дверь за спиной захлопнулась с глухим щелчком, и в этот момент я не ощутила ни страха, ни волнения — только ровную, плотную пустоту. Была лишь цель, ясная и острая, как лезвие. И лишь мамин голос в спину: «Хорошего вечера, доча», как издевательская насмешка. Не будет он хорошим… Я уже и не надеюсь.
На улице веяло свежестью, но под пальто кожа уже вспотела, и подкладка сумки прилипала к ладони. Там, среди ключей, зеркальца и случайных мелочей, лежал маленький пакет. Пластик, кожа, металл — игрушки, которые должны были отвлечь от главного. От причины, по которой я ехала.
Я вызвала такси.
Пальцы дрожали, когда вводила адрес отеля. Это походило на первую тренировку с оружием — ту, где Стас дал мне пистолет. Тогда я боялась промахнуться. Сейчас — попасть.
Машина подъехала почти сразу. Я сделала шаг. Ещё один. И вдруг — резко отпрянула, будто коснулась провода под напряжением.
Под одеждой, под макияжем, под кружевом — всё во мне сжалось от острой, как укол, тошноты. От самой себя. От всего, что я собиралась сделать. От осознания: это не про секс. Это про разрушение. Про месть. Про рану, которую хочется нанести не телу, а душе.
Я отошла в сторону и села на холодную лавку. Старалась дышать ровно. Расслабляла челюсть. Уговаривала себя спокойно, медленно, почти по слогам:
Ты хочешь узнать правду.
Ты хочешь, чтобы он почувствовал.
Ты хочешь, чтобы ему стало больно.
Чтобы он сжёгся изнутри.
Или… чтобы пришёл. А если не придешь, то увидишь. Я верчу в руках маленькую камеру, которая снимет момент моего позора.
Пусть смотрит. Пусть видит, вот что я превратилась.
Такси подъехало и встала, чтобы отправиться на собственную казнь.
Таксист оказался молодым. Вежливым. Он косился в зеркало, словно подбирал слова — может, хотел спросить, не холодно ли мне в этом платье; может, предложить музыку, просто чтобы прервать тишину.
Но я не могла позволить себе разговаривать.
Любой звук — как удар. Любое слово — как трещина в броне. Стоило заговорить — и я бы сорвалась. Вернулась. Сбежала.
Он открыл рот. Я посмотрела на него в зеркало — прямо, молча. Он тут же замолчал.
Умный.
В салоне пахло дешёвой "ёлочкой" и мятной жвачкой. Эти запахи казались оскорбительно нормальными. Как будто всё вокруг не знало, куда я еду. Зачем. Во что себя бросаю.
Я ведь ехала в ад.
И сама себе выписала приглашение.
До отеля оставалось десять минут.
Потом восемь.
Потом пять.
Каждая минута была шагом по битому стеклу. Я дышала, как будто училась этому заново.
Голова гудела.
Грудь казалась спаянной — тяжёлой, как свинец.
Ты сама этого хотела.
Ты. Сама.
Ты хотела узнать, жив ли он — когда теряет тебя.
Или никогда и не держал.
Машина свернула к отелю. Я знала номер. Имя вызывало отвращение.
Таксист остановился. Я не поблагодарила. Просто вышла.
Каблуки стучали по плитке, каждый шаг — как выстрел.
Я вошла в здание, прошла сквозь пустой вестибюль и поднялась в лифте. Смотрела вверх, в потускневший пластик лампы под потолком, словно там можно было найти ответ, или знак, или хотя бы момент отсрочки.
Скоро всё закончится.
Или начнётся.
Или — не почувствуется вовсе.
Коридор отеля казался бесконечным — приглушённый свет, мягкий ковёр, поглощающий звук шагов, одинаковые двери, словно каждый номер скрывал свою версию одной и той же судьбы. Я шла, считая — 214… 215… 216.
Остановилась.
Выдохнула.
Подняла руку.
Два лёгких стука.
Сердце ударилось в грудную клетку с такой силой, будто внутри меня грохнул бетонный блок. Повисла тишина, на мгновение растянувшаяся до вечности, а потом — щелчок замка.
Дверь приоткрылась.
— Вот это да… — голос Никиты был вязким, самодовольным, в нём скользило ощущение победы, как будто он только что сорвал джекпот.
Он открыл дверь шире.
На нём были тёмные спортивные штаны, чёрная майка, он был босиком. Волосы растрёпаны, взгляд — блестящий, почти триумфальный.
— Ты не просто пришла. Ты пришла так, как будто хочешь, чтобы я сдох от возбуждения прямо у входа, — сказал он, не сводя с меня глаз.
Я молчала.
Он окинул меня медленным взглядом, снизу вверх, как будто примерял. Его глаза скользнули по чулкам, по обтягивающему платью, по макияжу, задержались на губах, затем — на ключицах, и наконец — на груди.
— Ты… ты серьёзно надела это бельё под платье? — хмыкнул он. — Это чтобы я быстро кончил или чтобы ты медленно меня пытала?
— Чтобы ты знал, во что ввязываешься, — ответила я спокойно, почти шёпотом.
Он усмехнулся, облизывая губы:
— Ага… Так ты у нас не просто куколка, а хищница, да? Мне нравится. Я с такими не сталкивался. Обычно мне всё сдают сразу.
Я прошла внутрь, не отвечая.
Номер был стандартным: большая кровать с белоснежным бельём, ночник на тумбочке, плотно задвинутые шторы. От кондиционера веяло прохладой, и от этого парадоксально стало жарко — не телу, а внутри.
— Чувствуй себя как дома, — сказал он, захлопывая за мной дверь и поворачивая ключ в замке. Он шел наливать нам вино, а я быстро установила камеру прямо напротив кровати. — А я… как в раю. Выпей со мной.
Он подошёл ближе, провёл пальцами по скуле — осторожно, почти нежно.
— Ты как из фильма. Такая недоступная, будто я к тебе шёл сто лет.
Я слегка склонила голову, отпивая из бокала глоток и тут же отставляя. Мне нужна трезвая голова. Ясное сознание.
— Ты не шёл. Ты просто оказался рядом, когда я решила упасть.
Он усмехнулся, легко и пошло:
— Звучит как вступление к отличному порно. Давай продолжим сюжет.
Он потянулся к подолу моего платья. Я не сопротивлялась. Его руки подняли ткань медленно, с наигранной ласковостью, ладони скользнули по бёдрам.
— Боже… ты и правда в чулках. Ты — моя личная награда за всё дерьмо, что было в жизни.
Он наклонился, прижался губами к моей шее. Я не отреагировала. Внутри — пустота. На коже — равнодушие.
Он замер, посмотрел в глаза:
— Ты точно этого хочешь?
— Нет, — сказала я честно.
— Но мне нужно это сделать.
Он хмыкнул, приподнял брови, и тут же рассмеялся:
— Бля, Вася… ты сложная. Это даже лучше. Я всегда мечтал о женщине с тараканами.
Он потянулся к молнии на платье:
— Ну что, снимай. Или мне помочь?
Я медленно спустила лямки, и платье плавно соскользнуло с тела, упало к ногам, как в кино. Он на мгновение отступил, будто не ожидал увидеть меня такой.
— Чёрт… ты сведёшь меня с ума. Сейчас я точно верю в карму. Видимо, за что-то хорошее мне тебя послали.
— Меня никто не посылал. Я пришла сама, — сказала я тихо, но с уверенностью, которую давно не слышала в собственном голосе.
Он сделал шаг, взял меня за подбородок:
— Я собираюсь трахать тебя так, что ты забудешь, как тебя звали до этого.
Я не отвела взгляда. Смотрела прямо. Видела его — и вспоминала другого.
Стаса. Его голос. Его руки. Его взгляд, от которого я когда-то таяла.
— Попробуй, — прошептала я.
Всё застыло. На секунду. Как штиль перед бурей.
Он наклонился, ухмылка на губах — оскал триумфатора.
— Знаешь, Вася… ты зря тратила время на своего старика. Тебе нужен кто-то живой. Не тот, кто пьёт валерьянку вместо прелюдии.
Я лежала на кровати, всё ещё в белье, уткнувшись щекой в подушку, не глядя на него. Мой голос был ровным, без тени эмоций:
— Ты правда так думаешь?
— Конечно. Посмотри на меня. Ни пузика, ни морщин. И в койке я не рассказываю про войну в Чечне.
Он рассмеялся. Он думал, что уже победил. Думал, что владеет ситуацией. Он не замечал, как именно я веду его.
Я повернула голову. Мой взгляд был спокойным. Почти усталым.
— Знаешь, в чём разница между молодым самцом и зрелым мужчиной?
Он приподнял бровь, ухмыльнулся шире:
— Посвяти меня, преподавательница секса.
Я чуть наклонилась, и грудь, едва прикрытая кружевом, приподнялась, как по сценарию. Произнесла медленно, с расстановкой:
— Зрелый не говорит. Он делает.
На миг его улыбка исчезла. Он замер, будто не понял — похвала это или удар. И эта тень в его глазах была едва заметной, но достаточной.
— Ах ты, сучка… — процедил он, и сразу изменился.
В его движении не было ласки. Он схватил меня за талию, развернул, поставил на колени, рывком. Всё стало резким, чужим, грубым.
— Сейчас покажу, как делает молодой. Держись.
Он ударил по ягодице. Не в игре. В силе. В ярости. Как будто хотел размазать всё, что не мог назвать.
Я зажмурилась, позволяя себе исчезнуть хотя бы на мгновение — из этой комнаты, из тела, из мысли, которая слишком громко стучала в висках. Я была готова. Готова принять грязь, войти в неё без остатка, без страха, с тем немым согласием, которое приходит в точке, откуда нет возврата. Если это мой новый путь — пусть. Я не сопротивлялась. Я шла туда, где уже не было стыда. Только чёткая, ледяная решимость.
Но прежде чем я успела шагнуть за край, резкая вспышка света обожгла глаза. Всё произошло в один миг. Свет погас так внезапно, будто его выдрали из стены голыми руками. Вслед за этим с грохотом распахнулась дверь, и шум, ворвавшийся в комнату, был не просто громким — он был абсолютным, как удар судьбы.
— Что за херня?! — закричал Никита, но прежде чем он успел подняться, его сбил удар. Всё случилось стремительно, почти бесшумно, как в хорошо отрепетированной сцене. Голоса, шаги, тяжёлое дыхание — всё слилось в единую волну, несущую хаос и страх.
— Всем на пол! Руки за голову! — прорезал пространство голос, который я не слышала давно, но узнала сразу. Он не просто звучал — он врезался в кости, проходил сквозь кожу и нервы, пробуждая что-то древнее, рефлекторное, такое, что не зависит от разума.
Я упала на пол почти машинально, без раздумий. Сделала это слишком быстро, слишком покорно, как будто тело давно знало, как надо. Я перекинула руки за голову, уткнулась щекой в холодный линолеум и повернула голову вбок. Первое, что я увидела, — это ботинки.
Те самые ботинки, которые когда-то он купил по моей настойчивой просьбе. Он тогда ворчал, говорил, что это дерьмо, что они неудобные, а я смеялась, выбирая размер, прижимая их к себе, будто мы собираемся куда-то, где будет будущее. И он сдался. Надел. И теперь они были здесь.
Он присел рядом, опускаясь на корточки. Не торопясь. Не глядя на остальных.
Только на меня.
Его лицо оказалось совсем близко, настолько, что я увидела каждый штрих, каждую знакомую тень.
Оно было злым, замкнутым, ожесточённым.
Именно таким, каким я помнила его в самом начале. Тогда я боялась.
Тогда он пугал меня.
Он был бурей, чьё приближение ощущаешь всем телом, не имея сил ни убежать, ни спрятаться.
Но сейчас — я улыбнулась.
Не ярко, не нарочито. Просто чуть подняла уголки губ, и в этой улыбке было всё: признание, усталость, и странная, чужая радость. Я не знала, почему, но я чувствовала себя дома.