Глава 8.

Я задыхаюсь. Жар его тела — не просто тепло, а почти осязаемая тяжесть, которая давит на грудь, вытесняет воздух из лёгких. Он стоит так близко, что я чувствую, как его дыхание касается моей кожи — горячее, ритмичное, пугающе спокойное. Воздух между нами сгущается, становится липким, вязким, словно невидимый капкан, который захлопывается всё теснее с каждым моим вдохом. Я пытаюсь отстраниться, но спина упирается в край стола, и отступать больше некуда.

— Ты спяти… — слова вырываются хрипло, почти шепотом, но голос предаёт меня, ломается на полуслове, будто кто-то сжал моё горло. Я сглатываю, чувствуя, как горький ком застревает внутри.

Градов не двигается. Он просто смотрит. Его взгляд — не просто взгляд, а холодное, хищное изучение, как у зверя, который знает, что добыча уже в ловушке. Его глаза, тёмные, почти чёрные, будто поглощают свет, и я невольно задерживаю дыхание, словно любое движение может спровоцировать его бросок.

— Ты же понимаешь, что рабство давно отменили? — мой голос дрожит, но я цепляюсь за сарказм, как за спасательный круг. Это всё, что у меня осталось, чтобы не показать, как страх и ярость борются внутри, разрывая меня на части.

Он чуть наклоняет голову, и уголок его губ едва заметно дёргается. Усмешка? Или что-то хуже?

— Чушь, — одно слово, произнесённое так спокойно, так уверенно, что оно звучит как приговор. Я чувствую, как напрягается его рука, лежащая на столе рядом с моей. Его пальцы, длинные, сильные, почти касаются моих, и от этого близкого, но не случившегося касания по коже бегут мурашки. Воздух между нами искрит, словно заряженный электричеством, и я не знаю, хочу ли я отшатнуться или, наоборот, податься ближе, чтобы разорвать это напряжение.

Мои пальцы дрожат, ногти впиваются в столешницу. Холодное дерево под ладонями — единственная точка опоры в этом зыбком, ускользающем мире. Я цепляюсь за него, как утопающий за обломок корабля, но даже оно не спасает от ощущения, что я падаю в пропасть.

— Решай, — его голос становится ниже, глубже, с едва уловимым оттенком нетерпения, который пробирает до костей. Это не просьба, не предложение. Это ультиматум, произнесённый так, будто он уже знает мой ответ.

Я вдруг смеюсь — резко, отрывисто, почти истерично. Это не веселье, а какой-то животный инстинкт, реакция на то, что выбора, по сути, нет. Смех рвётся из горла, как кашель, и я зажимаю рот ладонью, пытаясь заглушить его. Но Градов даже не моргает. Его взгляд остаётся неподвижным, и от этого мне становится ещё хуже.

— А если я откажусь? — слова вырываются сами, дерзкие, но в них больше отчаяния, чем вызова. Я хочу, чтобы он ответил, хочу, чтобы он дал мне хоть какую-то лазейку, хоть намёк на то, что я могу уйти.

Он не отвечает сразу. Вместо этого он медленно, почти лениво тянется ко мне. Его пальцы находят прядь моих волос, выбившуюся из небрежного пучка. Он неспешно наматывает её на палец, будто изучая текстуру, будто играя с чем-то, что уже принадлежит ему. Я замираю, не в силах пошевелиться. Его движения такие спокойные, такие уверенные, что я чувствую себя марионеткой, чьи ниточки он держит в своих руках.

— Ты не откажешься, — его голос звучит мягко, но в этой мягкости — стальная уверенность, которая не оставляет сомнений. Он знает. Он всегда знает.

Я пытаюсь отвернуться, спрятать лицо, спрятать себя от этого взгляда, который будто раздевает меня до костей. Но он не даёт. Его пальцы — неожиданно тёплые, почти нежные — касаются моего подбородка, мягко, но неумолимо заставляя поднять голову. Я встречаюсь с его глазами — глубокими, как омут, тёмными, почти бездонными. В них нет ни капли сомнения, ни тени слабости. Только холодная, пугающая ясность.

— Ты ведь пришла ко мне, — его голос низкий, раскатистый, с лёгкой хрипотцой, которая цепляет что-то глубоко внутри. Его губы чуть изгибаются, тень улыбки скользит по ним, но она не доходит до глаз. — По собственной воле.

Я сжимаю зубы так сильно, что челюсть начинает ныть. Его слова — правда, и от этого больнее всего. Я действительно пришла сюда. Я выбрала этот путь, этот момент, этот капкан. Но признавать это — всё равно что подписать себе приговор.

— Ты пришла умолять, — продолжает он, и каждое слово падает, как камень, разбивая остатки моей гордости. — Ты даже готова встать на колени, лишь бы я сделал так, как нужно тебе. И знаешь что? — он наклоняется чуть ближе, и я чувствую, как его дыхание касается моей щеки. — Я готов на это посмотреть.

Моя гордость корчится, словно под ударами хлыста. Я хочу огрызнуться, хочу бросить ему в лицо что-то резкое, колкое, но слова застревают в горле.

— Я не умоляла, — наконец выдавливаю я, но голос звучит слабо, неубедительно, как у ребёнка, который пытается спорить со взрослым.

Градов усмехается — тихо, почти беззвучно, но эта усмешка бьёт сильнее любых слов. Его пальцы отпускают мой подбородок, но он не отстраняется. Он всё ещё слишком близко, и я чувствую, как моё сердце бьётся так громко, что кажется, он тоже это слышит. Эхо отдаётся в висках, в ушах, в кончиках пальцев, которые всё ещё вцепились в столешницу.

— Ты готова на всё ради матери, верно? — его голос теперь почти шёпот, но в нём столько силы, что я невольно вздрагиваю. Он не спрашивает — он утверждает. И это правда, которая режет меня изнутри, как осколки стекла. Зачем повторять то, что и так понятно? Зачем ворошить эту рану, которая и без того кровоточит?

Я молчу, потому что ответить — значит признать поражение. Но моё молчание — уже ответ. Его глаза слегка сужаются, и я вижу в них что-то новое — не то чтобы удовлетворение, но что-то близкое к нему. Он знает, что выиграл.

— Тогда сделай выбор, — его голос снова становится твёрдым, холодным, как металл. — Здесь и сейчас.

Я смотрю на него, и в этот момент весь мир сжимается до этого стола, до его глаз, до моего собственного сбившегося дыхания. Выбор. Слово, которое звучит так просто, но весит тяжелее, чем я могу вынести. И я знаю, что, какой бы путь я ни выбрала, он уже держит меня в своих руках.