Глава 19

– Анна Петровна, вот взгляните, пожалуйста, что происходит. Так… молодой человек, а вы что здесь делаете? – Спросившему было лет не больше чем мне, однако вёл он себя весьма уверенно.

Вместе с ним была высокая женщина, миловидность которой портило строгое выражение лица.

Они только что появились в кабинете и, что самое странное, вели себя чересчур спокойно для происходящего.

Я уже было собирался вытурить их отсюда, пока они не натоптали следов, как внезапно «покойник» захрипел, оторвал голову от рук и посмотрел на нас осоловевшим взором:

– Тарас, какого хрена? Где водка?

– Александр Яковлевич, – захлопотал мой ровесник, очевидно, тот самый Тарас, – вам нельзя столько пить. Вот, я позвал вашу супругу, сейчас она отвезёт вас домой.

Твою ж бога душу мать! Вот она – профессиональная деформация: считать, что всё происходит по худшему варианту. Понятно, что через несколько секунд я бы во всём разобрался, не появись в кабинете эта парочка: наверное, секретарь или помощник, как сейчас принято говорить, и супруга Слыщева.

Вот было бы позора, начни я прямо сейчас следственные действия… Всем стоять, не входить, немедленно вызвать милицию, где вы были с восьми до одиннадцати…

Хотя стоп…

– Простите, но на голове товарища Слыщёва кровь. Его ударили, – заметил я.

– Никто его не ударял, сам стукнулся, – с досадой бросил Тарас. Ему было явно неудобно передо мной, он стыдился начальника. – Бумага какая-то под стол свалилась, он за ней потянулся, ну и со всей силы врезался об столешницу. Вы же сами видите, в каком он состоянии.

В таком изложении происходящее выглядело довольно логично.

– Саша, Сашенька, сейчас я займусь твоей раной, – захлопотала женщина над Слыщёвым. – Отстань, дура! – рявкнул он.

– Саша, ну нельзя же так себя вести, особенно перед чужими людьми. Ты ведь на службе! – укоризненно произнесла супруга и покосилась на меня.

Представляю, какие сейчас ощущения она испытывала. Врагу не пожелаешь.

– На хрен службу! Имею я полное право выпить, если захочу? – спросил Слыщёв и сам же ответил: – Имею! И никто мне не указка!

– Товарищ начальник школы… Говорите потише – вдруг комиссар услышит? Потом ведь проблем не оберётесь, – с опаской произнёс Тарас.

– Комиссар! – хмыкнул Слыщёв. – Плевать я хотел на твоего комиссара. Я беспартийный. Ваш комиссар для меня никто.

– Опасные речи ведёшь, Сашенька. Ой, опасные! – покачала головой женщина. – Нельзя так говорить, особенно на службе.

– Так, молодой человек, – снова переключился на меня Тарас. – Извольте объясниться, кто вы такой и что вы здесь делаете?

– Я – родственник преподавателя вашей школы Быстрова Александра, – представился я.

О том, что служу в уголовном розыске, решил не упоминать. Пока это лишнее. Хватит и того, что обо мне знает Птахин.

– Ну и что вам нужно? – насупился Тарас.

– Хотел встретиться с Александром Яковлевичем. Дело в том, что семью Быстровых собираются выселять из квартиры. Пришёл поговорить на этот счёт с начальником школы, – признался я.

– Ну вы же видите в каком состоянии Александр Яковлевич?! – воскликнул Тарас.

– Теперь вижу. Мне зайти в другой раз?

– Конечно! – раздражённо бросил Тарас.

– Приходите завтра, а ещё лучше послезавтра, когда товарищ Слыщёв будет чувствовать себя лучше.

– Хорошо, – сказал я. – Вы уж извините, что так неловко получилось.

– Подождите, – сказала супруга Слыщёва, которая слышала наш разговор с Тарасом.

Я послушно замер.

– Мне очень жаль, что вашего родственника арестовали. Я думаю, что Саша Быстров не виноват, и следствие во всём разберётся. А семье его обязательно надо помочь. Саша, может, и вмешался бы, но, боюсь, это произойдёт не скоро. Вы лучше зайдите к начальнику отдела снабжения товарищу Рышковскому, – посоветовала женщина. – Он курирует эти вопросы. Его кабинет на третьем этаже.

– Благодарю вас, – кивнул я и направился к выходу.

– Только, пожалуйста, никому не рассказывайте о том, что увидели, – полетело в спину запоздалое от Тараса.

– Да я и не собираюсь, – буркнул я на ходу.

В принципе, пьянкой на работе меня не удивишь, я всякого насмотрелся: и когда срочную в армии проходили, и когда перешёл в милицию, которая позже превратилась в полицию. Чего греха таить – и сам бывало прикладывался к бутылке, благо поводов жизнь давала предостаточно. В девяностые вообще было такое чувство, что сопьюсь… если бы не жена с Дашкой, может, так оно бы и произошло. Примеров хватало.

И стучать на Слыщёва тоже не собираюсь. Пусть он мне ни сват и ни брат – но как это «мелко, Хоботов» – за дословность цитаты из «Покровских ворот» не ручаюсь.

Товарищ Рышковский, в отличие от начальника, был трезв как стёклышко. Его усталые глаза казались огромными благодаря толстым стёклам линз в очках. Наверное, без них интендант был слепой как крот.

Его стол был завален бумагами: бланки, распоряжения, ведомости. Почти каждую минуту кто-то появлялся и дёргал его по новому вопросу: то насчёт сапог для первой роты, то по поводу разбитых стёкол в кочегарке, постоянно звонил телефон… Похоже, без Рышковского в школе не решался ни один вопрос.

Но, несмотря на всю занятость, человеком он оказался открытым и добродушным.

– Так говорите это жилтоварищество подняло бучу? – заинтересованно спросил он.

– Да. Некая Цимлянская. Насколько я понял – она претендует на жилплощадь Быстровых.

– Что, так и заявила открытым текстом? – удивился Рышковский.

– Представьте себе. Грозилась неким товарищем Лапиным из жилотдела. Дескать, он целиком на стороне жилтоварищества.

– Ах, Лапиным, – усмехнулся Рышковский. – Обождите секундочку.

Он снял трубку телефонного аппарата, покрутил ручку:

– Алло, барышня! Соедините меня с жилотделом Василеостровского района… Лапин, ты? Узнал боевого товарища, старый хрен? И я рад тебя слышать! Как сам, как дети? Нет, извини, в гости заскочить не выйдет – дел по горло. Может, через неделю вырвусь, но не факт. Ты лучше скажи: знаешь такую Цимлянскую? Склочная баба, говоришь… Я так и думал. Не в службу, а в дружбу: при встрече одёрни эту склочницу, чтобы она пасть на чужое жильё, которое вдобавок проходит по военному ведомству, не разевала. Ну да, я про комнату Быстровых говорю… Не важно, что Быстров арестован – суда всё равно не было. Вот будет суд и приговор – тогда подумаем, но это нам решать, за кем оставлять комнату. Договорились? Ну всё, бывай!

Рышковский положил трубку на место.

– Чем смог – помог. Вы, наверное, всё слышали.

– Слышал, – подтвердил я.

– В общем, расклад такой: если будет суд и Александра Быстрова приговорят – тут извините, жилплощадь придётся вернуть, она казённая. А если суд не состоится или Александра оправдают, никто семью его пальцем не тронет. – Скажите, пожалуйста, а сами вы как – считаете Быстрова убийцей? – спросил я.

Рышковский снял очки, задумчиво протёр их платочком.

– Я – не следователь, делать такие выводы не имею права. Про их стычку с Хвылиным всё училище было в курсе, во всяком случае весь преподавательский состав. Однако представить, что Быстров будет в него стрелять – не могу. Но это, как понимаете, моё частное мнение.

– Ну, а другие враги, кроме Быстрова, у покойного были?

Рышковский нахмурился.

– Товарищ, мне кажется, вы занимаетесь не своим делом. Такие вопросы должны задавать сотрудники милиции или уголовного розыска, а вы, я так понимаю, частное лицо.

– Вы правы – частное. Но Александр – муж моей сестры. Она вся извелась, переживает за супруга.

– Очень жаль, конечно, но пусть расследование ведут соответствующие органы. Потакать самодеятельности не в моих правилах. Извините, я – человек военный, не привык сплетничать с посторонними людьми. Да вообще – сплетничать не привык. Так что с такими вопросами – не ко мне. Вот если гражданка Цимлянская снова проявит ненужную активность – тогда, пожалуйста: приходите ко мне, я найду на неё управу.

– Хорошо, я вас понял. Спасибо большое, что помогли! – сказал я, с огромным удовольствием пожимая руку Рышковскому.

Пусть Суворов и говорил, что всех, кто прослужил хотя бы год интендантом, можно вешать, но даже тут бывают приятные исключения.

Проблема с Катиным жильём была если не решена, то хотя бы заморожена.

Я покинул стены военшколы с чувством выполненного долга. Жаль, что не удалось поговорить со Слыщёвым – быть может, узнал бы от него что-то полезное. Но… не судьба, так не судьба. Кысмет, как любил говорить в таких случаях мой друг – следак из прошлого, по национальности татарин.

Своим «кысметом» он потом заразил почти всех коллег: как по линии следствия, так и оперов. Иногда я встречал это словечко даже в протоколах.

Надеюсь, он пришёл на мои похороны, подумал я и тут же поразился некоторому сюрреализму фразы.

Программа-минимум на сегодня была выполнена: я побывал в «Крестах» на свидании с Александром, пусть и не преуспел в результатах; застолбил статус-кво с Катиной комнатой. Вроде бы многое сделал, но чувства удовлетворённости не было. Осталось ощущение бега на месте. Александр – не убивал, тут я был согласен с мнением Кати. Но вот почему темнит даже передо мной? Если отбросить чистую бытовуху, всю эту любовь-морковь, что остаётся в сухом остатке?

Криминал? Нет, не могу себе представить Александра, который грабит случайных прохожих в подворотнях. Да и в любом случае, проще было бы сознаться и пойти по такой статье, чем за убийство.

Эта версия отпадает.

Остаётся самая хреновая и потому – самая вероятная: мой дорогой родственник вляпался во что-то политическое. И тогда точно лучше уж молчать, ибо за политику влепят не восемь-десять лет как за убийство, а смажут лоб зелёнкой перед тем, как поставить к стенке.

И потому Александр как человек неглупый держит язык за зубами. И уж точно не станет изливать душу перед комсомольцем и без пяти минут коммунистом Георгием Быстровым.

Заговор? Звучит логично: сейчас столько всякого народа экстренно «спасают» Россию и создают всякие комитеты.

Мог ли Катин муж оказаться в одном из них? Ответ положительный. Он ведь несколько лет боролся с советской властью, вряд ли, устроившись на работу в военшколу, как говорят воры, резко сменил масть.

Я помню нотки раздражения в его голосе, когда вскользь задевали эту тему.

Эх, Саня, Саня, задал ты мне шараду! И как прикажешь тебя вытаскивать – если ты влип в такое непотребство? Даже если разворошу это осиное гнездо, ты окажешься замазан не в убийство по соображениям ревности, а в нечто куда более худшее.

И тогда песец котёнку: тебе, Кате, может, и по мне рикошетом ударит – но тут плевать, переживу.

На душе стало паршиво – хоть иди и вешайся.

Только это могло послужить оправданием для старого опера, почему я не сразу заметил за собой хвост…