Глава 24

Адресок четы Хвылиных я заранее вызнал у Кати. В отличие от их семьи, покойный и его супруга-поэтесса жили на съёмной квартире, а не в коммуналке. Такое себе могли позволить в Петрограде начала двадцатых немногие, преимущественно нэпманы с тугой мошной.

Получка преподавателя военшколы не позволяла «шиковать», значит, у Хвылиных были другие источники дохода или хорошо припрятанные ценности, которые не смогла обнаружить и изъять советская власть.

Легендарная сцена из «Мастера и Маргариты» Булгакова с призывом к советским гражданам сдавать валюту родилась не на пустом месте. Только в начале двадцатых валюту можно смело заменить на золото и бриллианты.

Пройдя мимо дворника-татарина, с равнодушным видом подметавшего двор, я поднялся на третий этаж, где проживала свидетельница.

Меня охватила лёгкая нервная дрожь. Я слишком многое поставил на эту встречу и собирался пойти ва=банк. Всё зависело от того, сумею ли я расколоть Зинаиду Марковну Хвылину, гражданку тридцати двух лет отроду, беспартийную и безработную. Ну, и само собой, не состоявшую в профсоюзе.

Для того чтобы наврать с три короба в деле об убийстве, нужны очень веские причины. Я собирался вытряхнуть их из неё, заранее сложив в голове примерный план разговора.

Веских улик против Зинаиды Марковны не было, придётся блефовать.

Пока из слов Самбура у меня сложилось впечатление, что придётся общаться с женщиной, у которой на почве творчества слегка поехала кукушка.

В принципе, такое встречалось в моей прошлой жизни сплошь и рядом. Одно время меня регулярно «домогался» сценарист многочисленных детективных сериалов о ментах, которому позарез были нужны сюжеты из реальных расследований, потом пришлось раскрыть уголовное дело, в которое по дурости влип писатель-фантаст – их сейчас стало больше, чем грязи – так что пообщаться с пишущей братией я успел. Заодно и сложил мнение об их адекватности.

Поэты, как я понял, в плане психического здоровья ещё хуже, чем прозаики.

Учитывая творческие заскоки Зины Ангины и её обострённое внимание к загробному миру и прочей мистике – предстоит тяжёлый разговор с женщиной средних лет, про которую можно смело сказать словами не её стихотворения: «тихо шифером шурша, едет крыша не спеша».

И мне надо готовиться пропускать через себя поток чужого сознания.

Я нажал на дверной звонок. Где-то внутри квартиры заливисто зазвенел колокольчик.

Никто не спешил к дверям, чтобы их открыть.

Спит, что ли? Богема любит поздно ложиться и поздно вставать.

На часах был уже полдень, даже поэтессы должны к этому времени продрать глазки.

Ладно, мы не гордые, ещё раз втопим кнопку звонка.

А в ответ – тишина…

Я толкнул дверь, она без скрипа распахнулась.

О, как…

Хозяева – народ настолько беспечный, что не запираются? Свежо предание, да верится с трудом.

Или у поэтессы окончательно крышу сорвало?

Не хочется думать о плохом, но меня сразу охватили дурные предчувствия. Ну не люблю я такие вещи! Просто, не люблю.

Я вытащил «Смит-Вессон», осторожно заглянул в квартиру.

– Хозяева, дома есть кто?

Хозяева упорно отказывались отвечать.

– Дома есть кто, спрашиваю? – повысил я голос.

Ни-че-го…

Ладно, рискнём. Я переступил через порог и оказался в тёмном коридоре. Если сейчас кто=то застукает меня в квартире, приключится конфуз, но как=нибудь разрулим.

Пахло сыростью и нафталином. Воздух спёртый, застоявшийся – помещение давно не проветривали.

Я заглянул в первую комнату – обстановка свидетельствовала об определённом достатке. Книжные шкафы от пола до потолка, шифоньеры с посудой, в центре – огромный стол, стулья с изогнутыми спинками, два дивана, сверху – подобранные в тон бархатные покрывала, несколько мягких подушек. В углу – давно нетопленный камин.

При этом подспудное ощущение, что шаг за шагом сюда подбиралось запустение: тяжёлые обои местами отошли, пол давно не мыли и даже не подметали.

Я подошёл к столу. М-да, на столешнице столько пыли – хоть пальцем картины рисуй.

Сдаётся, что хозяйка из Зинаиды Марковны так себе.

Или не повезло с домработницей, если она у Хвылиных имеется – это обстоятельство я для себя не выяснил.

Сейчас чуть ли не в каждой более-менее обеспеченной семье есть домработницы: живущие в одной квартире с нанимателями или приходящие. Чуть погодя, когда народ из деревень валом попрёт, ситуация только ухудшится. Люди станут искать любую возможность приработка в городе. Пока что на селе чуть сытнее, благо НЭП отменил продразвёрстку.

Стараясь оставлять по минимуму следов, я подошёл к шкафу и внимательно осмотрел книжные полки. На них преимущественно стояли увесистые фолианты, напечатанные ещё до революции – что ни корешок, то сплошные «яти».

По идее, если хозяйка поэтесса, должны быть собственные публикации, какие-нибудь печатные томики, сольные или групповые сборники стихов. Творческие люди честолюбивы, просто обязаны выставить личные достижения на самое видное место.

Но… чего нет, того нет. Или Зина Ангина сверхскромница, во что я верю слабо, или не такая уж она известная поэтесса.

Хотя, погодите-погодите – я увидел стопку литературных журналов, часть из них тоже относилась к дореволюционному периоду. В каждом вставлена закладка.

Взял самый верхний, открыл место, заложенное шёлковой закладкой (надо же, как мы себя любим!).

Ну вот, пошли достижения – на страничке отрывок из поэмы «За чертогами мглы» поэтессы Зины Ангины. Год написания – 1922-й. Свежачок…

Пробежался глазами по строчкам и ощутил странное чувство: буквы читались, складывались в слова, но понять, о чём речь, не представлялось возможным.

Плюнул и отложил журнал в сторонку. Не моё это, точно говорю! Даже не сомневаюсь, в остальных такая же муть.

И, боже мой, какая же каша в голове у этой дамочки!

Так… А это что? Квитанция из типографии, счёт за услуги, причём оплаченный. Плата за тираж поэтического сборника «Могильный крест», заказчик Зинаида Марковна Хвылина. Побежали, побежали тараканы…

Вот и договор: типография некоего Каплина Абрама Моисеевича обязуется в срок до… короче, до послезавтра, напечатать весь тираж сборника.

Понятно, классическое почёсывание чувства собственного величия – печать за свой счёт. Сколько типографий держится на плаву благодаря таким вот графоманам, как незабвенная Зинаида Марковна.

А самих книжек-то не видать. Выходит, ещё не забрала тираж.

Закончив с осмотром гостиной, перешёл в спальню. Как говорил один мой хороший друг: «Прихожу в прокуратуру – а там бардак!» Так вот, в спальне был реальный бардак. Постель не застелена, всюду разбросаны вещи – преимущественно из женского гардероба. Сырость, затхлость и опять же пылища и грязища, причём не только в углах.

Так подействовала смерть мужа, что у женщины руки опустились? Не думаю, тут явно не убирались уйму времени, то есть когда Хвылин ещё был жив.

Комнат в квартире было три, последняя использовалась как кабинет, скорее всего, ныне покойным мужем: на письменном столе несколько потрёпанных брошюр по военному делу.

Моё внимание привлекла толстая шнурованная тетрадь.

Дневник, обрадовался я.

Хренушки – конспекты лекций, написанные убористым мелким почерком.

Я вчитался и сам не заметил, как втянуло.

Оказывается, Хвылин был не только бабником, он ещё тщательно готовился к занятиям и имел хороший слог– вот почему его держали в военшколе.

Спецы всегда в дефиците. Особенно такие, которые умеют ясно излагать материал, а тут всё чётко и по полочкам. Просто мечта…

Я и в кабинете старался оставлять следы по минимуму, просто так, по оперской привычке. Даже не полез открывать ящички стола – наверняка тут уже делали обыск и всё, что хотели, нашли. Но ручки шаловливые так и тянулись…

Что касается журнала и тетради, которые я пролистал: даже в мои времена, когда научно-техническая революция развивалась семимильными шагами, снять отпечатки пальцев с бумаги – не такая уж простая и легко выполнимая операция. Нингидрин уже изобрели, но использовать это химическое вещество для дактилоскопии догадаются только спустя тридцать лет, да и то поначалу не у нас.

Но это так, лирика…

Кухня тоже была пустой. Я понюхал – сырость никуда не делась, однако запахи приготовляемой пищи к ней не примешивались. Если здесь и готовили, то довольно давно.

Оставались уборная (проверка показала, что там, кроме скучающего «фаянсового друга», больше ничего нет) и ванная комната.

Моется? Но тогда бы я слышал плеск воды и прочие звуки.

Выходит, что пусто, но для очистки совести необходимо проверить.

– Зинаида Марковна! – громко позвал я.

Не дождавшись ответа, открыл дверь, которая, как и входная, оказалась не заперта.

Лучше бы я туда не входил! И вообще, лучше бы меня сегодня здесь не было.

В помещении, стены которого примерно до высоты человеческого роста были покрыты кафельной плиткой, на небольшом возвышении находилась ванная.

В ней на простыне лежала совершенно обнажённая женщина.

Скорее всего, та самая Зинаида Марковна, которую я так искал и к которой у меня накопилось так много вопросов. Но, увы, она больше никогда не заговорит. И одного взгляда было достаточно, чтобы понять – передо мной труп.

На полу валялась окровавленная опасная бритва, на небольшом табурете стояли початая бутылка вина и пустой бокал.

Я опустил палец в красную от крови воду – она ещё не успела остыть. Сама же горячая вода подавалась из установленного тут же титана: в квартире Кати такого не было.

На левой руке виднелся глубокий и обширный порез. Вода тщательно омыла рану, кровь даже не запеклась, я прекрасно видел края пореза.

Мне приходилось уже сталкиваться с подобными случаями, когда люди лишали себя жизни в ванной, наглотавшись всякой гадости, а потом полоснув по вене бритвой или ножом.

На первый взгляд всё выглядело как самоубийство, на второй – тоже.

Если так – по идее, должна остаться посмертная записка. Хвылина – поэтесса, не могла она уйти на тот свет, не оставив за собой последнего слова.

Бинго! Кажется, есть.

Предчувствия меня не обманули. К небольшому зеркалу, повешенному над рукомойником, была прикреплена записка.

Стараясь ничего не трогать, я прочитал стихотворное прощание с жизнью:

Выходит, и впрямь – самоубийство… Не сказать, что написано совсем уж эзоповым языком. Муж погиб, Зинаида Марковна от тоски и отчаяния наложила на себя руки.

Логичная и довольно стройная версия. Любое следствие с жадностью схватится.

Только мне от того не легче.

Единственная свидетельница умерла и унесла с собой в могилу слишком много секретов. Что на самом деле происходило в тот день, почему она солгала о визите Александра…

Что мне остаётся делать? Ясно что – искать, кто её убил и попытался инсценировать самоубийство.