Глава 37 · И целого мира мало…

Старолесск спал. Глядя на проносящиеся мимо темные многоэтажки из окна вызванной Геной машины, я думала, что город похож на слоеный пирог, испеченный к какому-нибудь мрачному языческому празднику: полумертвый, но живой; застывший, как болотная вода, но бурлящий под гладкой поверхностью.

Призраки продолжали разгуливать по нему: смеялись, переговаривались, куда-то спешили. Все эти люди совсем не думали о том, что уже умерли… Или им только предстоит умереть?

Я не могла сформулировать правильно, потому что конкретики в этом городе больше не существовало. Одна эпоха накладывалась на другую, времена смешивались, а люди…

Им и правда лучше было не видеть ни друг друга, ни нас.

Неожиданно успокоенная этой мыслью, я вышла из такси, когда оно остановилось у входа в «Лагуну».

Светлана ждала меня на верхней ступеньке. Дежурная девушка-администратор тоже спала, трогательно пристроив голову на сложенные на столе руки.

Света проводила меня через холл к лифту мимо нее как самую уважаемую гостью.

По понятным причинам, мы шли в молчании, но все же мне померещилось в выражении ее лица нечто, подозрительно похожее на удовлетворение.

Кровь с ее виска и одежды пропала совсем, и теперь, если бы Светлана не была полупрозрачной, ее было бы не отличить от живого человека.

На нужный этаж мы тоже поднялись вдвоем, но где-то в середине коридора она незаметно растворилась, в буквальном смысла растаяла в воздухе или скользнула прочь сквозь одну из запертых дверей — я не успела отследить, да и, по большому счету, не слишком этим интересовалась.

Гораздо больше меня занимало другое.

Перспектива оказаться с Сашей в одной постели не вызывала во мне ни смущения, ни внутреннего протеста. По пути сюда я даже не задумалась о том, хочу ли, чтобы это случилось между нами так — в гостинице, на окраине города, который я столько лет старалась стереть из своей памяти.

Скорее уж, это не имело для меня значения.

«Когда начнёте жить нормально. Как могут жить мужчина и женщина», — даже Димка говорил об этом, как о решенном, да и я сама…

Совместная ночь — первая и, надо полагать, одна из многих — в самом деле воспринималась скорее как логичное продолжение нашего знакомства.

И всего этого безумного вечера.

И тем не менее я понятия не имела, что ему скажу.

Не «Привет! Давай сделаем это!» в самом же деле.

К счастью, говорить и не пришлось. Не успела я постучать в дверь его номера, как та распахнулась, и Саша появился на пороге.

Джинсы, футболка, слегка растрёпанные волосы — человек как человек.

Он отступил на шаг, пропуская меня. Для надёжности сам захлопнул эту дверь, отделяя нас от города. И тут же подхватил, отрывая от пола, вынуждая цепляться за себя руками и ногами.

Волна влажного, иссушающего лёгкие и разум жара прокатилась по телу, затапливая с головой. Я просто закрыла глаза, позволяя ему целовать и целуя в ответ, гладя его плечи так, как не осмелилась в чужой ванной.

Не размениваясь на ненужные никому из нас преамбулы, Саша сразу понёс меня в постель, и, точно зная, что он удержит, я прямо на ходу попыталась провернуть акробатический номер, скидывая куртку.

Откуда в айтишнике, даже самом тренированном, такая сила…

Прямо сейчас было наплевать.

Сейчас я просто запрокинула голову, подставляя ему шею. Невольно выгнулась, когда его ладонь дразняще и до смешного целомудренно замерла у меня на рёбрах.

Саша мазнул губами по моему подбородку. Приподнялся, опираясь на руку, чтобы заглянуть в лицо.

— У меня никогда так не было…

Его голос упал до потрясенного, почти потустороннего шёпота.

Каким-то шестым чувством я знала, что это не комплимент, не попытка повести себя цивилизованно в такой момент.

Он просто говорил ошеломившую его правду.

Соглашаться с ней вслух было почти смешно, и я просто потянулась, улыбаясь в ответ, поцеловала его в кончик носа.

Волнение ушло, неловкость наступить не успела. Теперь, когда мы были согреты общим теплом и общей дрожью, хотелось смеяться.

Саша приподнялся, стягивая с себя футболку, а потом поцеловал меня в живот, огладил бёдра обеими ладонями.

Это было не просто желание. Не потребность снять стресс. Точно не грязная похоть двух незнакомцев, случайно встретившихся в провинциальной гостинице.

Разделённая на двоих отчаянная потребность, за которой не могло последовать чего-то стыдного или неправильного. Слишком откровенного или смехотворного.

Напротив, казалось, что каждое его прикосновение оставляет на коже пылающий след, оседает под ней.

С каждым разом, когда я сжимала его волосы в кулаке, тянулась за поцелуем первой или беспомощно хватала воздух губами, во мне крепло почти безумное ощущение. Как будто я всю жизнь шла именно к этому. К тому, ласкать кого окажется так приятно.

С Антоном была страсть. Яркая, пылающая, заставляющая обоих терять голову и мчаться домой, забывая обо всех делах, которые можно отложить. Она кружила и поднимала над реальностью.

То, что я испытывала к Саше, было более… настоящим. Взрослым, земным, осознанным. Понимая, что делаю и как много отдаю, — много больше, чем тело, — я тянулась к нему всем своим существом и чувствовала, что он тянется так же. Безоглядно, с радостью, доверяя бесконечно и глубоко. Не потому что момент такой, а потому что хочет это делать.

Не только Старолесск со всеми его тайнами, но и весь мир остался где-то далеко.

С каждым новым движением, с каждым судорожным вдохом — своим или его — я начинала знать.

Знать, что Света глушит звуки и запахи, оставляя наше только нам.

Знать, как много в этом городе незнакомых мне пока что существ. Тех, кто замер, прислушиваясь к пока непонятным, но скорее приятным переменам.

Знать, что наш ребёнок безмятежно и сладко спит у друзей, и ему никто и ничто не угрожает.

Это было как воспарить над землёй, стоя при этом на ней обеими ногами.

Саша перехватил меня за шею сзади, и наши взгляды встретились.

У него были восхитительные глаза. Сияющие, шальные, расфокусированные. Потому что кроме меня для него больше ничего сейчас не существовало.

Я вцепилась в его плечи крепче, как будто падала и пыталась удержаться. Или, напротив, поднималась так стремительно, что хотела увлечь за собой.

Абсолютная трезвость.

Застилающая разум нежность.

Ни к чему стало называть это конкретными словами, потому что и так было понятно. И ему. И мне.

Только это и было нормально.

Его дыхание отчаянно срывалось, когда он целовал меня — слишком горячо, слишком правильно. Так, будто уже всё обо мне знал: как мне понравится, что доставит больше всего удовольствия, а что заставит просто таять в его руках.

В последний момент мне показалось, что небо всё-таки обрушилось на землю, и город за окном — бесконечно далёкий, самый близкий — преобразился. Как будто треснуло стекло сувенирного стеклянного шара, и жизнь под ним оказалась настоящей.

Я даже что-то прошептала Саше на ухо. Сама не знала, что.

Он засмеялся тихо, тепло и счастливо. Поцеловал ещё раз. Обнял так, что я почувствовала себя живой, как никогда прежде. А потом эта новая, так неожиданно и так удачно освободившаяся, бьющая ключом жизнь накрыла нас обоих с головой, завертелась вокруг яркими красками, и не стало совсем ничего, кроме друг друга.