Глава 35.

Дорога тянулась в сером предутреннем свете, когда мир ещё как будто не решил окончательно, наступило ли утро или ночь просто стала светлее из-за вышедшей из-за тучки бледной луны. Поля выглядели влажными после ночной сырости, редкие деревья стояли неподвижно, и только колёса автомобиля ровно отсчитывали расстояние, которое казалось мне мучительно медленным.

Я сама удивлялась тому, как сильно хочу оказаться там как можно скорее.

Не потому, что жаждала справедливости, а потому, что невыносимо было сомневаться в моём дорогом Джоне.

Полоска бумаги лежала в сумке, и я, кажется, уже в десятый раз мысленно повторяла эту короткую строку, словно надеялась, что от бесконечного повторения она вдруг изменит смысл.

‘’она полностью мне доверяет, и потому действовать будет значительно проще...”

Слишком точно рассчитано.

Я невольно снова и снова возвращалась к мысли, которую сама же отталкивала: а вдруг это правда? Моя работа, вся прежняя жизнь научила меня, что предать могут даже самые близкие люди.

- Быстрее, пожалуйста, - сказала я шофёру, сама удивившись почти что умоляющим ноткам в собственном голосе. Соберись, Аглая, ты же Дизель...

Шофёр коротко кивнул и прибавил ход.

- Мэри…

В этом одном слове было столько неподдельной радости, что все заготовленные по дороге холодные интонации исчезли ещё прежде, чем я успела о них вспомнить.

- Я не ожидал увидеть вас так скоро, - сказал он почти шёпотом и шагнул ближе. -Но, Боже мой... как я счастлив.

Он взял мои руки - обе сразу, будто боялся, что я исчезну прежде, чем он успеет убедиться, что я действительно здесь, поцеловал сначала одну, потом другую, и прежде чем я успела что-либо сказать, вдруг, совершенно порывисто, почти с той беззащитной искренностью, которой я меньше всего ожидала, коснулся губами моих губ.

Все сомнения, все слова, все подозрения вдруг отступили на секунду, словно их просто не существовало.

В эту секунду, невозможно было поверить ни во что дурное, оно просто исчезло в утреннем тумане, растворилось...

Когда я всё же медленно отступила, он смотрел на меня так открыто и счастливо, что внутри у меня почти болезненно мелькнула мысль: Господи, как я вообще могла его подозревать?

Но полоска бумаги всё ещё лежала в сумке. И именно ради неё я приехала. Как говорят шахматисты: тронул - ходи.

- Меня привело к вам не очень приятное обстоятельство, Джон, - сказала я тихо. -Сразу перейду к делу.

Он сразу посерьёзнел.

Я вынула из сумки вырезанный клочок бумаги и протянула ему.

Он взял его осторожно, развернул. Сначала взгляд его скользнул по строке. Потом задержался.

Потом он поднял глаза на меня - совершенно искренне недоумённые.

- Я не понимаю, - сказал он спокойно. - То есть... я понимаю, что это написано моей рукой. Но что это?

Он снова посмотрел на бумагу.

Как это попало к вам?

- Мне это прислали сегодня утром...точнее вчера. Вернее, доставили в поместье.

Ну не суть. Видимо, затем, чтобы бросить на вас тень. Или... уличить в чём-то.

Он даже слегка улыбнулся, не смотря на напряженный момент, словно сама формулировка показалась ему странной, даже забавной.

- Уличить меня? В чём?

Он ещё раз перечитал строку.

- Мне скрывать нечего, Мэри. Но... я действительно не сразу понимаю, откуда это.

Он медленно провёл пальцем по неровному краю бумаги.

- Это вырезано из письма. Или из черновика.

Я молчала.

Он прикрыл глаза - напряжённо пытался вспомнить.

- Подождите... -сказал он наконец. - Нет... да. Я вспомнил.

Он выдохнул облегченно.

- Это письмо к старому другу. Он уезжал в Канаду и вынужден был оставить мне свою собаку.

Вот уж чего я не ожидала услышать.

- Собаку?

- Именно, свою старую собаку, почти слепую. Она уже не перенесла бы дороги.

Однако, обстоятельства были сильнее него - он был вынужден ехать к парализованной матери. Друг к ней был привязан больше, чем к большинству людей, и я обещал, что присмотрю за ней.

Он посмотрел на вырезку ещё раз, лицо его подёрнулось лёгкой грустью.

- Первые недели она никого к себе не подпускала. Не ела при посторонних. Спала у двери, ждала, что хозяин вернётся вот-вот. Впрочем, меня она знала и я очень старался, чтобы ей было хорошо, бедняжке.

В голосе его появилась та мягкость, которая всегда возникала, когда он говорил о чём-то по-настоящему дорогом.

- Я писал ему почти ежедневно. Чтобы он не мучился там неизвестностью. Кажется, именно тогда и написал: она полностью мне доверяет, и потому действовать будет значительно проще... Речь шла о том, что наконец удалось дать ей лекарство.

Я невольно закрыла глаза.

От облегчения даже стало почти стыдно.

- Значит, это действительно ваше письмо.

- Да. Но я почти уверен, что это был черновик. Или недописанный вариант.

Возможно, я потом переписал его заново и отправил уже другое письмо.

Он нахмурился.

- Потому что если это осталось здесь...Кто мог взять его и каким образом? В доме только я и…

И в этот момент он резко замолчал.

Мы оба одновременно услышали за дверью едва заметный шорох.

Очень лёгкий. Лицо Джона изменилось мгновенно. Он выпрямился. Губы сжались.

И в ту секунду впервые за всё время в его лице появилось не недоумение, а твёрдость.

Он молча подошёл к двери, распахнул её. Я машинально подошла за ним.

На выходе из кухни у стены, стояла бледная Эмили.

Она даже не попыталась сделать вид, будто проходила мимо.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом Джон произнёс очень ровно:

- Эмили, ты, вероятно, слышала весь разговор.

Она опустила голову.

- Может быть, тебе есть что сказать? - продолжил он. - Скажи, что я ошибаюсь в своих внезапных подозрениях.

И тогда она вдруг закрыла лицо руками. Первый всхлип прозвучал почти беззвучно.

Потом второй.

- Нет, Джон... - выговорила она сквозь слёзы. - Ты не ошибаешься.

Я почувствовала, как всё внутри снова сжалось.

Она подняла заплаканное лицо.

- Это сделала я.

Джон ещё несколько секунд стоял перед ней, будто услышанное по-прежнему не укладывалось в голове, затем медленно провёл ладонью по лицу и указал на кресло.

- Сядь и расскажи всё с самого начала. Без недомолвок, Эмили. Что это, чёрт побери, было?

Она послушно опустилась в кресло, всё ещё судорожно сжимая пальцы. Я осталась стоять у камина, потому что сидеть сейчас казалось невозможным: внутри всё было слишком напряжено, слишком остро, чтобы позволить себе покой. Я смотрела на Эмили и всё ещё с трудом принимала мысль, что эта мягкая, почти бесцветная в своей кротости женщина могла сознательно взять ножницы, читать чужие письма, выбирать строки, рассчитывать удар.

Та самая милая Эмили...

- Эмили, - сказала я, и собственный голос прозвучал жёстче, чем мне хотелось, - я не думала, что именно в этом доме мне однажды смогут вонзить нож в спину. В вашем случае ножницы.

Она подняла глаза. Слёзы всё ещё стояли в них, но в глубине уже дрожало нечто другое - болезненная обида, почти защита.

- Но вы всё же приехали к Джону с этим письмом, - тихо проговорила она. - Значит, хотя бы на минуту поверили.

- Эмили! - голос Джона прозвучал резко, почти непривычно резко. - Как ты можешь так говорить с леди Лонгшир?

Она вздрогнула.

- Потому что это правда, - вырвалось у неё. - С тех пор как появилась леди Мэри, ты только и говоришь о ней. Ты сам этого не замечаешь, а я замечаю. Каждый день.

Каждое утро. Каждую мелочь.

Она всхлипнула и заговорила быстрее, словно если сейчас остановится, то уже не сможет продолжить.

- Мы жили с тобой вдвоём, Джон. Всё было понятно. Дом был нашим. Я думала если однажды у тебя и появится женщина, если ты решишь жениться, то это будет иначе. Она придёт сюда. В этот дом. Мы будем жить вместе, как семья. Я думала, что смогу дружить с ней, помогать ей, заботиться о тебе вместе с ней.

Она сжала руки сильнее.

- А теперь что? Ты уедешь в Лондон. В её дом. В её жизнь. А я снова останусь одна Последние слова прозвучали почти шёпотом.

- Так же одна, как тогда, когда вернулась домой после похорон, - добавила она, глядя в пол. - Когда мне казалось, что даже в ушах звенит от тишины и пустоты.

На лице Джона отразилось тяжёлое недоверие, смешанное с усталостью.

- Даже если моя жизнь изменится, - сказал он уже медленнее, - даже если я действительно однажды стану жить иначе, неужели ты решила, что это даёт тебе право вмешиваться в судьбу других людей? Подбрасывать письма? Разрушать доверие?

- Я не хотела разрушать, - быстро сказала она и вдруг подняла голову. - Я сначала вообще не думала, что дойду до этого.

Он коротко кивнул.

- Тогда рассказывай, как ты дошла…

Эмили глубоко вдохнула, словно собираясь с силами.

- В тот день, когда ты был в отъезде, - она говорила уже тише, но слова стали ровнее, как будто внутри неё наконец выстроился порядок событий. - Я пошла в парк. Просто потому, что дома было тяжело сидеть одной. Был ясный день, солнечно, и у центральной аллеи как раз высадили новые клумбы. Очень красивые - белые ирисы и тёмно-синие дельфиниумы. Я остановилась, долго смотрела на них... и тогда ко мне подошёл человек.

Джон слегка нахмурился

- Какой человек?

- Очень приятный с виду. Хорошо одетый, спокойный, с безупречными манерами.

Не молодой, но и не старый. Он сначала просто сказал, что редкий оттенок у этих цветов и что такие ирисы трудно сохранить в городском воздухе.

Я невольно почувствовала, как по спине проходит холодок: описание слишком хорошо совпадало с тем, что рассказывала Шарлотта о незнакомце в поместье.

Эмили продолжала:

- Мы разговорились о цветах. Потом он спросил, любит ли цветы мой муж.

Она горько усмехнулась сквозь слёзы.

- Я сказала, что я вдова.

- И ты продолжила разговор с незнакомцем? - тихо спросил Джон.

- Тогда это не казалось опасным. Он говорил очень деликатно. Совсем не навязчиво. Потом предложил зайти в кофейню - сказал, что день прохладный и я, кажется, замёрзла.

Она опустила глаза.

- И я пошла.

В комнате снова стало тихо.

- В кофейне он больше рассказывал о себе, чем спрашивал. Во всяком случае, мне тогда так казалось. Что-то о поездках, о знакомых, о людях, которые слишком часто остаются одни против собственной воли... И как-то незаметно разговор перешёл на мою жизнь. Я сама не заметила, как заговорила о тебе.

- Обо мне? Боже, Эмили... - Джон произнёс это почти устало.

- Да. И... о леди Мэри.

Она говорила теперь почти равнодушно.

- Я сказала, что вы теперь часто вместе. Что ты стал другим. Что ждёшь писем. Не бываешь дома, чтобы не пропустить её звонка. Что уезжаешь так охотно.

Она снова опустила взгляд.

- Тогда он очень внимательно посмотрел на меня и сказал: “Бедняжка... значит, скоро вы опять останетесь одна”.

'У меня внутри что-то неприятно сжалось.

Потому что эти слова били точно в цель, безо всякой жалости.

- Я тогда сама сказала: “А что же я могу поделать?" - почти шёпотом продолжала Эмили. - И он улыбнулся... совсем легко. И ответил: “О, способов всегда больше, чем кажется”.

Джон стоял неподвижно, но лицо его становилось всё жёстче.

Он сказал, что иногда достаточно маленького сомнения. Что если чувства крепки, они выдержат любой розыгрыш. А если нет... значит, истина просто вышла наружу.

- Розыгрыш, - повторил Джон с такой холодной интонацией, что даже мне стало не по себе.

- Да... Он именно так и сказал. Что это будет лишь небольшой толчок. Небольшая проверка. И подсказал, что именно мне делать.

Эмили судорожно сцепила пальцы.

- А потом... мысль уже поселилась у меня в голове. Я вернулась домой и несколько дней пыталась отогнать её. Правда пыталась. Но потом начала думать: а вдруг это действительно только маленькое испытание? Если между вами всё так серьёзно, разве одна странная строка может что-то разрушить?

Я молчала.

Потому что именно так и действуют самые опасные внушения: сначала под видом безобидности.

- Я даже не знала, что искать, - призналась она. - Просто однажды вошла в кабинет.

Сначала безо всякой цели. Потом увидела старые бумаги, письма, черновики. И начала разбирать.

Она закрыла глаза.

- Нашла этот лист случайно. Среди старых неотправленных писем. Строчка сразу бросилась в глаза. И показалась... удобной.

- Удобной, - повторил Джон уже почти беззвучно.

- Я вырезала только это место. Остальное сожгла. Потом несколько дней боялась даже смотреть на конверт. А потом тот человек снова случайно встретил меня.

- Снова? Случайно? - спросил Джон.

- Джон, - я тихо произнесла его имя, словно останавливая. Нельзя было, чтобы Эмили сейчас замкнулась, нужно было выяснить, кто эта сволочь.

- Да. У той же аллеи.

- Я сказала, что нашла письмо. Он спросил, решилась ли я довести дело до конца.

Потом сам объяснил, как лучше передать, чтобы не вызвать подозрений. И вызвался помочь.

Она снова заплакала.

- Я думала... я правда думала, что это всего лишь задержит вас. Что даст мне время. Что, может быть, всё ещё останется как прежде хотя бы ненадолго.

Джон закрыл глаза и медленно сел.

А я смотрела на Эмили и понимала: самое страшное здесь даже не в её ревности и не в её одиночестве.

Самое страшное было в том, как легко и жестоко какое-то чудовище сумело разглядеть её слабость и превратить в нужный инструмент.