33

Верен и Аванта ушли на разведку, Сильф занялся обедом и прочими делами по хозяйству. Собирал хворост, разведал, где есть вода. Тень охраняла стоянку, Шакли взял сумку для каштанов и подошел к Бабочке.

— Ты не собиралась отдыхать или предаваться мрачным мыслям? Нет? Составишь мне компанию, сестрёнка?

Бабочка рассчитано по-кошачьи потянулась. Игриво склонила голову набок:

— Хочешь привлечь меня к сбору еды для своего приятеля?

— Ты можешь не работать, просто будь рядом. Скрашивай моё одиночество.

— Идём, братец. Только уговор: руки займи работой, ко мне не приставай.

Шакли в преувеличенном изумлении вскинул брови:

— Вот так поворот! Зачем тогда нам уединяться в лесу, если приставать нельзя?

— Не знаю. Собирать каштаны? — Бабочка засмеялась и легко побежала с поляны по тропе, что вела в десяти метрах от края обрыва. Шакли потащился за ней. Долго вздыхал, что она жестока, холодна и немилосердна, но так прекрасна! Бабочка смеялась.

Они действительно начали собирать стручки бу-каштанов, но вскоре нашли чудесную полянку, присели отдохнуть на сером плаще Бабочки. Сидели близко, и Шакли мигом забыл условие не приставать. Его рука обняла спутницу за плечи. Блондинка его не поощряла, но не возражала. Их губы сблизились… Бабочка улыбнулась и прижала к его губам палец, словно призывая к молчанию.

— Почему? — всё-таки спросил Шакли. — У нас не так много свободного времени, зачем его терять? Мне показалось, ты мне симпатизируешь, сестрёнка?

— Ты мне нравишься больше, чем это прилично, братец. Но сейчас я не хочу думать ни о чем другом, кроме опасности, которая грозит нам со всех сторон. Тебе, и мне, и остальным. Это сбивает мой романтический настрой.

— Да наплевать на всех, мы сейчас можем делать что хотим, никто нас не достанет. Почему бы немножко не развлечься? — игрок шутя ухватил ее пальчик губами, стал целовать руку, скоро добрался до ямочки на шее, а потом их губы слились.

От поцелуя закружилась голова, но вдруг в кустах зашуршало. Бабочка вывернулась из захвата и отстранилась, высматривая опасность. Увидев красно-полосатый хвост медлиса, длинно выдохнула.

— Тришка! Разбойник… Я подумала, дикий зверь. Ох, испугалась… Твой рыжий дружок следит за нами. Ревнует? По-моему, смотрит осуждающе.

— Не осуждает он, не осуждает, не волнуйся. Тришка беспокоится о нас. Но не так сильно, как о том, чтобы поесть.

— Ты хорошо его понимаешь. Отвечай быстро: собаки или кошки?

— Кошки. Не знаю — что, но кошки.

— Конечно, кошки. Они нам ближе и понятнее, хоть ты и шакал, — нежно провела ему по щеке Бабочка. — Люди, которым понятнее кошки, а не собаки, лучше других читают в чужих душах. Ты умеешь читать в женской душе, признайся?

— О, эта грамота никогда не бывает изучена настолько, чтобы читать без словаря, — Шакли криво ухмыльнулся, открыв зубы только с одной стороны. — Но Верен точно сказал бы — собаки.

— Наверняка не угадаешь. Придет, спрошу, если хочешь. Он не так прост, как тебе кажется. Это рядом с нами на твоём фоне он выглядит верным сторожевым псом, защитником справедливости и чести. А на своей дороге он, скорее, волк.

— А я — всего лишь шакал, да? Намекаешь, рылом не вышел? — он снова попытался поцеловать ее. Блондинка уперлась обеими руками ему в грудь и удерживала на расстоянии.

— Ну что ты, братец, ты мне намного ближе, как я могу тебя обидеть? Я просто с недавних пор учусь говорить правду. А ты? Что ты обо мне думаешь на самом деле?

Шакли отпустил ее и отвернулся:

— Что я тебя не знаю. И не уверен, что мне хватит смелости узнать о тебе всё. Но я хочу, чтоб мы были друзьями. Ты мне очень нравишься, Бабочка. А как тебя по-настоящему зовут? Не хочешь, не говори. Я просто так…

— А как бы ты назвал?

— Алисой.

Она вздрогнула. Вцепилась ему в отвороты пиджака.

— Ты просто сказал, не думая? Поклянись, что ничего не знаешь обо мне! Тебя подослали к нам? Кто? Зачем?

Шакли крепко взял ее за плечи, приводя в чувство:

— Успокойся, сестрёнка. Клянусь жизнью, я просто так ляпнул. Ты похожа на лисичку, это имя тебе подходит, поверь, я без задних мыслей! Если бы я что-то знал или был на задании, разве мог бы выдать себя так глупо? Я — профессиональный игрок. Неужели я бы не продумал свой ход?

Бабочка отвела глаза. Стыдилась своей вспышки страха.

— Прости, я…

— Угадал?

— Почти. Очень близко. Меня назвали Хризалисой, мать считала это имя золотым и сверкающим. Роскошным. По ее мнению, это должно принести счастье. Вообще-то, «хризалида» — куколка стрекозы, они красивые, как драгоценности. Папа хотел, чтобы моё имя сокращалось Алиса или Халиса, и слегка изменил слово для меня. Когда Сильф назвал меня Бабочкой я совершенно не удивилась, но ты… Математически такое совпадение мне показалось невозможным. Я иногда зависима от цифр и точных линий. Мой отец — крупный математик, профессор. И мне что-то слегка передалось. Может, потому, что я слышала о цифрах с детства? Я лучше большинства играю в шахматы, быстро считаю в уме — вижу ответ. Так что меня действительно так звали, хотя полное имя — другое.

— Почему ты не спрашиваешь моё имя?

— Ты не скажешь, — беглянка проницательно улыбнулась. — Моего настоящего имени никто никогда не знал, а твоё, вероятно, хорошо известно в профессиональных кругах.

— Угадала, — он опустил глаза, рассматривая травинки, мелкие цветочки, заодно и колени Бабочки, обтянутые голубым шёлком.

— Расскажи о себе, что хочешь. Ты, правда, вырос в приюте? Найдёныш?

— Нет.

— Значит, я похожа на твою мать?

— Почему так решила? Думаешь, непохожих на нее девиц я совсем не уважаю? Хватаю без церемоний? Может, я не такой ловелас, как ты думаешь?

— Такой, такой! — засмеялась Бабочка. — Знаю таких! Железные маски! А внутри — мамины детки. Ну, признайся, похожа?

— Твои руки похожи. Ты играешь не только в карты, но и на клавишах, это видно. А лицо мамино я не помню. Духи помню, украшения, прическу с филигранными локонами. Иногда она была сказочной феей — ослепительно красивым видением в шелках. А когда — по-домашнему, в сером халатике, я видел только ее руки.

— Она сама вела хозяйство? У тебя не было няни?

— Не было, только мама. Мы жили в бедном квартале, в мансарде, считай, что на чердаке. Но у мамы было много богатых знакомых. Они увозили и привозили ее в каретах. Она часто бывала в театрах и ресторанах. Ей дарили цветы и бриллианты. Я ненавидел, когда она поздно приходит, рыдал, но мама очень интересно рассказывала о красивых залах, бархатных креслах, хрустальных люстрах и прочее. Мы потом в это играли. Одевалась она и я не как бедняки. Я был жутко милым белокурым ребенком в матросском костюмчике. И мама почему-то меня очень любила, постоянно баловала. А я обожал её.

— Это ничуть не странно. Будь я твоей мамочкой, я бы тоже баловала моего милого и послушного сына. Ты ведь не был сорванцом, ты был умницей?

— Только при ней, — хитро ухмыльнулся Шакли.

— Матери большего и не нужно. Хорошо учился?

— Я был слишком мал. Рано научился читать и писать, потому что она мне оставляла записки. Нотной грамоты до сих пор не знаю, играл по памяти.

— Кем она была?

— Не знаю. Не учительницей музыки, точно. Прекрасно пела, но не знаю, была ли она артисткой. Не оперной дивой, по крайней мере. У меня богатый выбор для фантазии: содержанка, воровка, беглянка из высшего света из-за незаконного ребенка… мало ли?

— Вы жили только вдвоём? Ни слуг, ни мужчин?

— Увы, кроме светских кавалеров, мама иногда пригревала нахлебников из низов — все как на подбор грубые безработные пьяницы. С нами они не жили, но навещали, на мой взгляд, слишком часто и подолгу. Ненавидел делить с ними маму, но вёл себя прилично. Знал, что пока она не видит, со мной никто цацкаться не будет. Я же не смел пожаловаться. Так что старался не давать повод.

— Страх или гордость? — игриво спросила блондинка. Шакли прикусил губу, одновременно скривив рот в ухмылке:

— Второе. Я избалованный маменькин сынок с большим самолюбием, ты права.

— Сколько тебе было, когда вы расстались?

— Четыре или пять. Шести не было, точно.

— Что случилось?

— Она пропала. Просто исчезла. Очередной пьяный дружок сказал, что она умерла. Но он был так пьян и так зол на неё, что верить его словам неразумно. Думаю, она уехала с кем-то, кого не устраивало наличие сына. Её могло не быть дома три дня, неделю — такое случалось. Тогда меня кормила соседка. Почему однажды мать не вернулась — не знаю. Она могла попасть под пулю, под нож, в тюрьму. В любом случае, ее приятель сильно пожалел о своих словах. Я так ревел, что схватил нервную горячку. Пришлось звать доктора, а это недёшево. Когда поправился, этот гад отвёл меня в приют. И уже тогда по его словам выходило, что пусть мать меня сама отсюда и забирает.

— Тебя кто-нибудь навещал?

— Он и навещал. Дважды. В те дни, когда нас посещали благотворители, приносили подарки. Ему кто-то сказал, и он хотел у меня разжиться деньгами. У меня была только еда. И, в отличие от матери, я не дал бы ему ни крошки, как бы он ни жаловался на свою проклятую жизнь. Но я был заинтересован. Пьяница теперь жил в нашей квартире, оплаченной за всю зиму вперед. Я хотел, чтобы он предал соседке моё письмо для матери. Потом ждал новостей. Но никто больше не приходил.

— Ты ничего не знаешь об отце?

— Я не спрашивал. Даже не знал, что они бывают на свете. Я думал, отец — это спутник матери. Когда дети в парке спрашивали, кто мой отец? — я весело отвечал, что у меня их много! Потом в приюте, тоже благодаря одной настойчивой девочке, задающей много вопросов, выяснилось, что это несколько другая роль. Я не хотел, чтобы того, кто привёл меня, считали моим отцом. Пришлось подраться пару раз, но ничего существенного я не вспомнил.

— Неужели ты не сбежал?

— Сбежал. Очень скоро. И потом ещё много раз. Меня возвращали, но в итоге я сбежал на один раз больше, чем вернулся. Это уже когда я стал опытным и самостоятельным, через два года. Да, лет в шесть-семь я себе таким и казался. Прибился к уличной детской банде и начал новую жизнь.

— Третью по счёту? — спросила Бабочка.

— Пожалуй, четвертую. Вторая, всё-таки, была до первого побега в приюте. Когда ещё надеялся вернуться в прежнюю жизнь. Но к шести годам я в такие чудеса уже не верил.

— В банде ты нашел своё призвание?

— Не сразу. Там хозяйкой была такая худая тётка, знаешь, похожая на многодетную селянку. Таких называют «наседками». Почему-то все верят, видя наседку с кучей детей, что это все её дети. Очень удобно для уличного промысла. Некрасивых детей она учила воровать, а милашки просили грошики у богатых дамочек. Всё приносили ей. Она точно знала, сколько мы заработали. Я был очень милым, поэтому начал воровать сразу. У «наседки». Одной рукой просил грошик, честно глядя в глаза и пуская слезу, а другой выуживал кошельки из карманов. Очень старался, чтобы не только кавалер доброй дамочки, главное — хозяйка не заметила мой успех. Заработок у меня сразу делился: «для нее» и «для себя». Свои деньги я прятал на улице, в тайниках.

— Как и сейчас! — не удержалась Бабочка. — Хозяйка узнала?

— Да. Довольно скоро. По глазам понятно, когда кто-то не очень голоден и ведёт свободную жизнь вне банды.

— Что сделала «наседка»?

— Сказала, что очень гордится мной. Наказывать не стала, привела меня на экзамен к маэстро в настоящую воровскую банду.

— Даже не пыталась отнять твои деньги?

— Она знала, если меня примут, ей заплатят намного больше за юный талант. Меня приняли. Там уж я научился многому. Манерам, игре в карты, вести светские беседы, выбирать модные галстуки, танцевать, делать комплементы дамам разного возраста и положения, есть ножом и вилкой. И когда заметил, что живу в трущобах, а почти каждый вечер провожу в сверкающих зеркальных залах с хрустальными люстрами, золочеными вилками и тонким фарфором, или в бархатных ложах, понял — это и есть моё место в жизни.

— Животных ты ещё с улицы любишь?

— Я? Никогда не замечал за собой. Скорее, считал, что недолюбливаю их. Нахлебники!

Бабочка звонко расхохоталась.

— Пойди, Тришке расскажи!

— Это невероятное нежданное исключение, — Шакли с полным недоумением развел руками. — Просто я раньше не видел медлисов. Откуда мне знать, что такие существа бывают на свете. Я всегда считал, что самые воровские животные — обезьянки, а самые умные — коты. Они настолько умело устроились, что могут позволить себе не работать. Кошки суетятся, заботятся о хозяевах или детях, ловят мышей, а коты только валяются на подушках, орут и дерутся. Иногда, если не повезло с хозяевами, попрошайничают или грабят. Если повезло — тоже. А котята — просто милые и с них этого довольно. Они — как люди, но коты — хозяева жизни. Я учился у них и завидовал, потому недолюбливал. Кто же знал… Вообще, я и лес не особо люблю. Я — городская крыса, дитя подворотен, подвалов и крыш!

Бабочка ласково провела ему пальцами по щеке:

— Ты не крыса. Шакал — дитя бескрайних степных просторов. Умеет рыть норы, но и без норы не пропадёт. Хитрый, жадный, трусливый и одновременно смелый до безрассудства. Потому что наглый. И ценит свою свободу. Он почти одинокий волк, только помельче. Или стоило назвать тебя лисом?

— Ты выбирала!

— Я не могла выбрать имя, так созвучное моему. Это было уж слишком. Говоришь, сразу почувствовал в Тришке родственную душу? А я — в тебе.

— Так зачем ты мне отказываешь, сестрёнка?

— Не отказываю. Не хочу нарушить нашу гармонию родственных душ. Сейчас не время для лишних переживаний, понимаешь?

— Почему? — Шакли вернул жест, погладив ее по щеке и по волосам. Бабочка запрокинула голову и потерлась об его руку, как кошка.

— Потому что мне страшно. Не хочу бояться ещё и тебя.

— Ты боишься повредить мне? Или наоборот? — уточнил игрок.

— Сама не знаю, братец. Возможно и то, и то. Мы так мало друг друга знаем. По времени мало. Ещё не привыкли. Ещё не так страшно вдруг потерять. Понимаешь?

— Понял. Ты не хочешь сближения, пока не все карты на руках. Чтобы при дальнейшем раскладе мы внезапно не оказались по разные стороны баррикад, — грустно кивнул Шакли. — Ты права. Такие как мы не должны доверять никому. Но теперь я верю в исключения из самых разумных правил. Тебе нужно время? Бери. Если доведётся проверить друг дружку в серьезном деле, я тоже надеюсь не разочароваться в тебе. И тогда…

— Тогда, — улыбнулась Бабочка-Халиса.

Одни долго смотрели друг дружке в глаза, дожидаясь, кто первый моргнёт. Вопреки соглашению и своим опасениям, внезапно потянулись навстречу, обнялись, стали яростно целоваться, чуть ли не кусаясь. Потом смеялись, отбивались, ускользая и снова сплетаясь руками и губами. До любовных ласк всерьез не дошло, они беззаботно играли, точно котята, которые, то лижутся, то царапаются, не думая ни о чём, кроме охотничьего азарта. Звериное чутье не давало им полностью отдаться друг другу, но не давало и разойтись. Они должны были так набегаться, насмеяться, устать, чтобы уснуть в объятьях друг дружки, по-другому никак. И они действительно свалились на поляне без сил.

Из кустов медлис с научным интересом наблюдал за людьми, машинально обгрызая кожуру бу-каштана.