Глава 13

Обратный путь в родовое поместье превратился в изощренную, растянутую на три бесконечных дня пытку.

Закрытая груженая карета подпрыгивала на ухабах, и каждый толчок отдавался гулким, болезненным эхом в моей измученной душе. Воздух внутри экипажа можно было резать ножом: он насквозь пропитался кислым, едким запахом въевшейся в ткань и волосы краски, который смешался с горьким, почти осязаемым ароматом разочарования Маи.

Моя сводная сестра сидела в дальнем углу, сжавшись, как побитая, выброшенная на мороз собачонка. Она часами, до красных ссадин, тёрла щёки и руки кружевным платком, пытаясь отмыть синие пятна, но королевский пигмент въелся в её кожу намертво.

Её некогда прекрасные, ухоженные локоны приобрели отвратительный, грязный сине-зелёный оттенок, из-за которого она стала похожа на утопленницу или русалку, которую силой вытащили из тухлой болотной трясины. Она больше не щебетала о платьях и Отборе. Она молчала, лишь изредка, жалко всхлипывая, и исподлобья бросала на меня взгляды, до краёв наполненные жгучей, бессильной ненависти.

Гера тоже хранила молчание. Она сидела напротив меня, прямая, как натянутая струна. Её идеальное лицо превратилось в непроницаемую, холодную маску, но даже с закрытыми глазами я чувствовала исходящее от неё дикое напряжение.

Она просчитывала и взвешивала каждый шаг. Таинственный богач с базара, бросивший мешок с золотом так небрежно, словно это были медяки, явно не выходил у неё из головы. В её тёмных глазах бешено крутились шестерёнки. Она строила новые планы, плела новую паутину, и я была абсолютно уверена: в этих новых планах мне отводилась далеко не главная, а скорее всего - жертвенная роль.

А я смотрела в окно на проплывающие мимо серые, унылые поля, на голые осенние рощи, съёжившиеся под порывами ветра, но видела совершенно не их.

Я снова и снова прокручивала в голове ту короткую встречу на площади и этот невозможный взгляд. Одно мгновение и один-единственный взгляд, который перевернул, сломал и выстроил заново весь мой внутренний мир.

При одном лишь воспоминании о нём по моей коже пробегала крупная, обжигающая дрожь. Сердце спотыкалось о собственные удары, замирало на секунду, а потом начинало биться быстрее, отчаяннее, разгоняя по венам густое, пульсирующее тепло.

Я медленно прикрывала глаза, и его образ вставал передо мной так отчётливо, так ярко, словно он сидел сейчас рядом со мной на бархатном сиденье кареты. Его высокий рост и непростительно широкие плечи, за которыми можно было спрятаться от всего мира. Чёрные, как вороново крыло, волосы, непокорно разметавшиеся на ветру. И эти резкие, почти хищные, грубые черты лица, в которых не было дворцовой слащавости, но была истинная, мужская порода. И эта аура… Аура абсолютной, несокрушимой, первобытной уверенности.

Каждый раз, когда я думала о нём, я чувствовала, как моя магия глубоко внутри отзывается тихой, нежной пульсацией. Словно огромный, смертоносный, но спящий зверь лениво потягивался во сне, признавая своего. Это было странное, совершенно новое для меня ощущение. До этого моя сила откликалась только на гнев, на пронизывающую боль, на ледяной страх. Она была щитом и оружием, рождённым из чистой ненависти к моим врагам.

Но рядом с ним и лишь при мысли о нём, она на миг стала другой. Такой обволакивающе тёплой, и такой живой.

Кто он? И почему от одного воспоминания о том, как его пальцы перехватили руку Геры, у меня перехватывает дыхание?

Он был мужчиной из плоти и крови, от одного взгляда которого у меня предательски подгибались колени. И это пугало меня до чёртиков. Я не имела права на слабость. Только не сейчас.

К вечеру второго дня, когда небо заволокло тяжёлыми, свинцовыми тучами, мы остановились на ночлег в большом, добротном постоялом дворе «Под крылом Грифона». Место было приличное, известное чистыми комнатами и уютной таверной, где редко можно было встретить пьяных наёмников или разбойников. Кучера распрягли уставших лошадей, а мы, заняв несколько лучших комнат на втором этаже, спустились вниз, чтобы поужинать.

Таверна встретила нас теплом от огромного очага и запахом жареного мяса. Зал был почти пуст. Лишь несколько усталых купцов дремали над своими деревянными кружками с тёмным элем. Мы заняли массивный дубовый стол у самого камина. Гера тут же заказала горячее вино со специями, Мая, всё ещё пряча лицо под низко надвинутым капюшоном дорожного плаща, капризно ковыряла вилкой кусок жареного цыплёнка, а я невидяще смотрела на танцующие в очаге языки пламени, снова и снова возвращаясь мыслями к тем самым янтарным глазам.

Внезапно тяжёлая, обитая железом входная дверь с громким, противным скрипом отворилась, впуская внутрь таверны порыв ледяного, колючего ночного ветра. Огонь в камине нервно метнулся в сторону.

На пороге возникли три фигуры. Все в плотных, тёмных дорожных плащах, с серой пылью на высоких сапогах. Они молча прошли мимо стойки трактирщика к столу неподалёку от нашего и сели, оказавшись спиной к нам.

Один из них, сидевший по центру, небрежным движением руки в дорогой кожаной перчатке скинул капюшон.

И моё сердце пропустило удар. А затем рухнуло куда-то в желудок, превратившись в кусок льда.

Даже со спины, по одному лишь развороту плеч, по этой идеальной, высокомерной, безупречной осанке, по повороту головы я узнала Валериана.

Меня мгновенно, до ломоты в костях, бросило в ледяной озноб. Руки, спокойно лежавшие на коленях секунду назад, заледенели. Я судорожно вцепилась побелевшими пальцами в грубую ткань своего платья, чувствуя, как к горлу подступает горькая, едкая тошнота.

Что он здесь делает?! В такой глуши, вдали от столицы? Это случайность?

Нет. Невозможно! Этот человек никогда, ничего не делал случайно. Каждый его шаг, каждый вздох был частью его шахматной партии.

Он медленно повернул голову. Словно почувствовав мой полный паники взгляд, словно дикий зверь почуял запах страха своей жертвы. Его глаза встретились с моими.

Секунду он смотрел на меня. Грозовое небо, застывшее в его зрачках, было непроницаемым. В нём было лишь холодное, мимолётное любопытство, какое скучающий аристократ испытывает, глядя на симпатичную прислугу.

А затем его взгляд скользнул дальше и остановился на Гере.

И его лицо мгновенно изменилось. Жёсткие линии смягчились. На тонких, красивых губах появилась безупречная, вежливая, светская улыбка. Та самая улыбка, за которой прятался лицемерный палач. Он плавно поднялся из-за стола и направился к нам.

Каждый его шаг, каждый стук его каблуков по деревянному полу отдавался в моей голове оглушительным ударом молота. Мне хотелось было бежать, но мое тело оцепенело.

- Прошу простить за столь дерзкое вторжение, - его низкий, бархатный голос, прорезавший тишину таверны, заставил волоски на моих руках встать дыбом. От этого звука меня затрясло мелкой, непреодолимой дрожью, - Леди Гера Марцел, я ведь не ошибаюсь? Какая поистине неожиданная встреча в такой глуши.

Гера вздрогнула, услышав своё имя. Она подняла глаза от бокала с вином, и я увидела, как её идеальное лицо на какую-то долю секунды застыло в неподдельном изумлении. Но она была гениальной актрисой. Уже в следующий миг на её губах расцвела самая обворожительная, самая сладкая из её улыбок. Она тут же включилась в его смертельную игру.

- Милорд… - протянула она, грациозно склоняя голову, - Простите мою никудышную память, мы разве встречались с вами раньше?

- Всего лишь мельком. На одном из приёмов во дворце Его Величества, - ответил Валериан, чуть склоняясь в изящном, учтивом поклоне, - Моё имя - лорд Арден. Я лишь скромный слуга короны, направляюсь с правительственным поручением на север.

Лорд Арден.

Какая же ты лживая, расчётливая тварь, Валериан! - кричало всё моё естество.

- Какая честь для нас, лорд Арден! - проворковала Гера. Её глаза хищно заблестели в свете огня, - Прошу вас, разделите с нами эту скромную трапезу! Одиноким путникам не пристало ужинать вдали от приятной компании. Мы будем так рады вашему обществу.

- Вы слишком добры ко мне, миледи.

Он плавно отодвинул стул и сел за наш стол. Воздух вокруг нас мгновенно стал разреженным, будто он выкачал весь кислород. Я чувствовала, как по спине, прямо между лопаток, струится липкий, ледяной пот. Я опустила глаза, уставившись в свою пустую тарелку так пристально, словно от этого зависела моя жизнь. Я молила всех богов, чтобы он просто меня не замечал.

- Позвольте представить вам моих прелестных дочерей, - продолжила Гера своим медовым голосом, делая изящный жест рукой, - Это моя младшая, Мая.

Мая, которая до этого сидела с кислой, несчастной миной, прячась в капюшон, мгновенно преобразилась. Услышав обращение «милорд» и увидев перед собой столь красивого мужчину, она зарделась, захлопала выкрашенными в синий цвет ресницами и попыталась изобразить кокетливый реверанс, не вставая со стула. Выглядело это до дрожи нелепо и комично, особенно с зеленовато-синими пятнами, покрывавшими её щёки и лоб.

- О, милорд, - пропищала она жеманным голоском, - Я так рада нашему знакомству…

Валериан одарил её короткой, снисходительной, почти насмешливой улыбкой, от которой Мая растаяла окончательно, тут же забыв и о своём позоре на базаре, и о краске на лице.

- А это моя старшая падчерица, Аделаида, - как бы невзначай добавила Гера.

Моё имя, произнесённое при нём, прозвучало как приговор, и я почувствовала его взгляд. Тяжёлый, липкий, изучающий взгляд, который прожёг макушку. Я больше не могла прятаться. Я была вынуждена поднять голову.

Память безжалостно швырнула меня в прошлое. В той, прошлой жизни, в этот самый момент, на этих «смотринах» я была на месте Маи. Это я сидела тогда униженная, перепачканная краской, дрожащая и жалкая. Он тогда едва взглянул на меня, брезгливо скривив свои идеальные губы, и тут же отвернулся, потеряв всякий интерес. «Товар» его категорически не устроил. Он предпочёл бы меня не брать такой, но у него на меня были другие планы.

Но сейчас… сейчас всё было иначе.

Я сидела с прямой спиной. Мои огненные волосы горели медью в отблесках камина, обрамляя бледное лицо. И я смотрела на него не с заискиванием, не с глупым обожанием. Я смотрела на него с холодным, затаённым вызовом и глубоко спрятанной ненавистью, который (я отчаянно на это надеялась), этот самовлюблённый мерзавец примет за девичью непосредственность перед его персоной.

И в его глазах… в его непроницаемых, грозовых глазах я увидела то, чего не видела в них никогда прежде. Я увидела неподдельный, хищный, мужской интерес.

Он смотрел на меня так, как смотрит одержимый коллекционер на редкий, безупречный, бесценный экспонат, который он во что бы то ни стало, любой ценой должен заполучить в свою коллекцию. Его взгляд скользнул по моим губам, по линии шеи, и в нём вспыхнуло тёмное пламя.

Какая невероятная честь!

Великий кронпринц Валериан не пожалел своего драгоценного времени и приехал лично, под чужим именем, в придорожную таверну, чтоб оценить товар, который предложила ему Гера. И товар, на этот раз, его полностью устроил.

Его интерес не льстил мне. Он вызывал животный, парализующий ужас.

Память ударила меня без предупреждения, выбивая воздух из лёгких.

Я вспомнила холодный, промёрзлый каменный пол темницы. Запах въевшейся сырости, плесени и нечистот. Я лежу на грязной, колючей соломе, судорожно прижимая дрожащие руки к своему огромному, круглому животу, чувствуя, как малыш бьётся внутри от моего страха. Дверь со ржавым скрипом открывается. В полосе света появляется Валериан. И он своим бархатным, смертоносным голосом предъявляет мне обвинения. «Я получил анонимное письмо, дорогая моя. А ещё - у меня на столе лежат показания глубокоуважаемого посла Южных Островов. Он под присягой утверждает, что ты была к нему слишком… благосклонна в моё отсутствие. И что ты носишь под сердцем его ублюдка».

Воздух в таверне вдруг стал слишком густым. Я резко вскочила. Тяжёлый дубовый стул с оглушительным грохотом отлетел назад, заставив всех вздрогнуть.

- Простите, - мой голос был сдавленным, непохожим на мой собственный. Я отступила на шаг от стола, - У меня… у меня внезапно ужасно разболелась голова. Я поднимусь к себе.

Я не стала дожидаться их ответа, и не смотрела на них. Я развернулась и почти бегом, путаясь в подоле собственного платья, бросилась прочь из зала, к лестнице. Я кожей чувствовала его прожигающий, пристальный взгляд на своей спине. Я слышала, как Гера что-то елейно лепечет ему в оправдание моей «внезапной слабости» и «дурного воспитания», но её слова сливались в неразборчивый гул.

Я влетела в свою комнату, с силой захлопнула тяжёлую деревянную дверь и рухнула на неё спиной. Пальцы судорожно нащупали железный засов и со щелчком задвинули его до упора. На одно короткое, жалкое мгновение я почувствовала себя в безопасности.

Но лишь на мгновение.

Я медленно сползла по двери на пол, подтягивая колени к груди. Крупная, неконтролируемая дрожь, которую я больше не могла сдерживать, сотрясала всё моё тело. Мои зубы выбивали мелкую дробь. Я обхватила себя руками за плечи, сжимая их до синяков, отчаянно пытаясь согреться, но этот мёртвый холод шёл изнутри, из самой души.

Он здесь, и он заинтересован.

И это осознание было в тысячу раз хуже, чем его презрение в прошлой жизни. Гораздо хуже. Теперь я стала для него желанной целью.

Воспоминания, прорвавшие плотину моего самообладания, новой, разрушительной волной нахлынули на меня, затапливая комнату.

«Темница. Он и двое стражников с бесстрастными лицами стоят надо мной. «Ты опозорила моё имя, Аделаида. Ты запятнала корону, и ты должна понести наказание». Я слышу, как кожаная плеть со свистом рассекает спёртый воздух. Удар и жгучая, невыносимая боль распарывает спину. Ещё один удар, и я кричу. Но не от боли, разорвавшей кожу, я кричу от дикого, первобытного ужаса за своего ребёнка. Я падаю на грязный пол, сворачиваясь тугим клубком, отчаянно пытаясь прикрыть живот своими израненными руками. Плети хлещут по спине, по рукам, впиваются в ноги, вырывая куски плоти, но я держусь. Я стискиваю зубы, глотая собственную кровь. Я защищаю его. Я защищаю моего нерожденного мальчика.»

Беззвучные, горячие и обжигающие слёзы хлынули из моих глаз, заливая щёки. Я изо всех сил зажала рот двумя руками, кусая собственные ладони до крови, чтобы не закричать в голос, чтобы они там, внизу, не услышали мою истерику.

Я плакала не по себе, я плакала по нему. По моему крошечному, нерождённому ребенку, которого я так отчаянно берегла, но так и не смогла уберечь. По той ни в чём не повинной жизни, которую его собственный отец не пощадил.

Я в отчаянии помотала головой, ударяясь затылком о жёсткие доски двери, пытаясь физической болью избавиться от этих тяжёлых, убивающих воспоминаний. Но они всегда были со мной. Они вросли в мою кожу.

«Он всегда приходил в мою темницу один, когда хотел сломать меня окончательно. Он пытался меня продавить, заставить признаться в том, чего не было, а когда не получалось - прибегал к грубому физическому насилию. Я вспомнила его лицо, искажённое яростью. Я вспомнила, как он со злостью хватает меня за волосы и тащит по холодному, скользкому от моей же крови полу. Мои сломанные ногти скреблись по каменным плитам, оставляя кровавые полосы. «Подпиши, - прошипел он мне прямо в лицо, обдав запахом вина и чеснока, и швыряя на грубый стол передо мной свиток с заранее заготовленным «признанием» в государственной измене, - Подпиши эту бумагу, Аделаида, и, возможно, если я буду в хорошем настроении, я позволю твоему ублюдку родиться где-нибудь в убогом монастыре».

Я вспомнила, как именно в тот момент, глядя в его пустые глаза, во мне проснулась настоящая, смертельная ненависть к этому человеку, если его вообще можно было назвать человеком. И я собрав остатки сил - плюнула ему прямо в его идеальное лицо. А в ответ… в ответ он с удвоенной силой, наотмашь избил меня. Я вспомнила, как в тот момент потемнело в моих глазах, и спасительное сознание на миг покинуло меня. Я пришла в себя от обжигающе-ледяной воды, которую он вылил на мое изломанное, дрожащее тело. А затем он просто взял мою безвольную, окровавленную руку, вложил в неё перо и своей сильной рукой начал водить по пергаменту, выводя мою подпись под ложными признаниями, которые стоили мне жизни.

***

Я задыхалась. Мне катастрофически не хватало воздуха в этой маленькой, душной комнатке. Я судорожно хватала ртом воздух, лёжа на дощатом полу постоялого двора, но на самом деле моё сознание было там, на краю обрыва. Ледяная вода уже смыкалась над моей головой, забивая лёгкие. Я чувствовала её тошнотворный, солёный вкус на губах. Я чувствовала её пронизывающий до костей холод. Я слышала оглушительный рёв голодного моря и тот самый, разрывающий небеса рёв дракона.

Боль, которую я так долго, так старательно держала в узде, выстраивая ментальные щиты, прорвала плотину.

Она затопила меня с головой, смывая все барьеры, унося в чёрный, бездонный омут чистейшего отчаяния и ярости. Я свернулась калачиком на грубом ковре, сжимаясь в комок боли, и позволила этой ночи и …её безжалостным кошмарам поглотить меня.

Я вынырнула из темноты от собственного сдавленного хрипа.

Воздух со свистом ворвался в обожженные, саднящие легкие. Я резко села, до боли впиваясь скрюченными пальцами в жесткий ворс ковра. Было еще темно. В комнате стоял глухой, выстуживающий душу предрассветный холод. Мое платье насквозь пропиталось ледяным потом и липло к дрожащей спине, а щеки стянуло от высохших, соленых слез. Все мышцы ныли и пульсировали так, словно те призрачные плети из кошмара действительно искромсали мое тело на куски этой ночью.

Но сквозь эту фантомную физическую боль, сквозь липкий животный страх и слабость, внезапно пробилось нечто иное.

Я почувствовала жар в руках. Свирепый, пульсирующий жар, нарастающий с каждой секундой в моих руках шел глубоко изнутри, из самых костей, вскипая в венах, сметая всё на своём пути и устремляясь к кончикам пальцев.

Я медленно, с огромным трудом разлепила опухшие, тяжелые веки и опустила остекленевший взгляд вниз.

Я замерла, совершенно забыв, как дышать. Воздух в маленькой комнате внезапно стал невыносимо сухим, он начал угрожающе потрескивать, пахнуло озоном, грозой и расплавленным металлом.

Они не просто светились бледным, робким мерцанием. Мои руки горели. Они были охвачены настоящим, ревущим магическим огнем. Яркие, ослепительно-изумрудные и золотые языки живого пламени дико плясали на моих ладонях, жадно оплетая запястья и пальцы. Они срывались с них раскаленными, шипящими искрами, которые таяли в воздухе, не долетая до деревянного пола.

Огонь не причинял мне вреда. Напротив, он ласкал кожу. Он и был моей болью. Он был слезами по моему убитому сыну и моей непреклонной клятвой выжить и отомстить.

Тяжелые, рвущие душу воспоминания не сломали меня этой страшной ночью. Они сделали то, чего не смогли сделать долгие недели бесплодных медитаций и попыток найти гармонию. Эта сконцентрированная, кричащая агония ударила прямо в самое сердце моей запертой магии, и древняя плотина, сдерживавшая её годами, рухнула окончательно, разлетевшись в пыль.

Я завороженно смотрела на свои пылающие руки, чувствуя, как колоссальная, первобытная мощь затапливает меня с головой, выжигая остатки страха. Сила бурлила, рокотала в груди и требовала выхода. Это больше не был робко потягивающийся во сне зверек.

Мой внутренний дракон проснулся от моего страха и слёз. Он разорвал цепи и яростно расправил огненные крылья.