Пролог

Библиотека замка Файервид всегда пахла смертью.

Я знала это с детства. Не той грубой, плотской смертью, от которой гниет плоть и черви выедают глаза, — нет. Здесь пахло смертью благородной, законсервированной между страниц. Сухим пергаментом, вековой пылью, кожей переплетов, дубленной дубовой корой, и той особенной сладостью, которую источает плесень, когда ей позволяют разрастаться годами. Моя мать говорила, что в этой библиотеке умерло больше слов, чем людей в чуме, потому что каждое непрочитанное слово — это маленькая, тихая кончина.

Я любила эту смерть.

Сейчас, в канун моей свадьбы, когда весь замок гудел как потревоженный улей — служанки бегали с подвенечными кружевами, повара орали на поварят из-за того, что засахарили не те розы, портные на несколько часов прикололи меня булавками к манекену с криком «дышите, ваша милость, не дышите!» — я сбежала сюда.

В библиотеку.

В неё.

В единственное место в этом проклятом замке, где никто не смел говорить мне, что я счастлива.

— Леди Азалия?

Голос моего личного секретаря Торнтона прозвучал с той деликатной настойчивостью, которую он освоил за десять лет службы нашей семье. Он не вошел внутрь — знал правила. В библиотеку Файервид могли входить только члены рода и те, кто носил нашу кровь. Торнтон был умным человеком. Поэтому его носок в лакированной туфле лишь обозначил границу дверного проема, как линия фронта.

— Ваша матушка ищет вас, — сказал он мягко. — Свадебный ужин через два часа. Граф Бейвуд уже прибыл в Драконий зал.

Граф Бейвуд.

Три слова, которые за последние две недели превратились в колокол, отбивающий похоронный звон. Граф Бейвуд. Мой жених. Мой будущий супруг. Мой палач? Пока не ясно. Но что-то подсказывало мне, что ясность наступит раньше, чем я успею договорить эту мысль.

— Передай матушке, что я готовлюсь к церемонии, — ответила я, не оборачиваясь.

Я стояла у дальнего стеллажа, того самого, который назывался «Крыло Мёртвых Имен». Эти книги не читали поколениями. Некоторые из них были настолько стары, что их корешки рассыпались в труху при малейшем прикосновении, и единственное, что удерживало страницы вместе, — это магия крови, которую наложили еще мои пра-пра-пра-бабки. Я провела пальцем по корешку одного из фолиантов, и он засветился тусклым алым светом — приветствием.

— Леди Азалия, — Торнтон сделал ещё один шаг? Нет. Просто его голос стал чуть ближе. — Ваша матушка велела сказать, что если вы не явитесь добровольно, она пришлёт за вами шестерых гвардейцев и священника.

— Зачем священника? — усмехнулась я. — Отпевать меня заранее?

Торнтон не нашёл, что ответить. Умный человек.

— Я спущусь через час, — бросила я через плечо. — Скажи матери, что я выбираю первую ночную молитву. Госпожа Бездна любит тех, кто читает ей перед зеркалом.

Это была ложь. Госпожа Бездна была просто дыркой в теологии, которую наши маги-богословы придумали, чтобы объяснять магические сбои. Но матери это имя внушало страх. И Торнтон, вздохнув, удалился.

Тишина вернулась.

Я провела рукой по стеллажу, смахивая пыль, которая вилась в воздухе как призрачная паутина. Свадьба. Нелюбимый муж. Договор, подписанный моим отцом за три дня до его смерти. Я всё ещё помнила этот запах — чернил, воска и отцовской крови, капающей на пергамент, потому что печать рода Файервид была сломана, и ставить её можно было только живой кровью. «Для блага семьи, Азалия», — сказал он, улыбаясь. «Граф Бейвуд — хорошая партия. Старый род, земли на севере, своя сталь, свой лес. И он не поднимет на тебя руку, клянусь».

Я тогда не спросила, почему он вообще упомянул, что муж не будет поднимать на меня руку.

Может, зря.

Мой взгляд упал на книгу, которая торчала из ряда чуть дальше других. Не то чтобы она была больше или ярче — нет, в этом царстве мертвых переплетов все книги выглядели как покойники в общей могиле. Но эта… эта дышала.

Я не могла объяснить это иначе.

От неё шло тепло. Физическое, осязаемое тепло, как от печи или от живого человека. Я замерла на мгновение, прислушиваясь к своим чувствам. Магия у нас, Файервидов, была привязана к стихиям, но не грубым огнём или водой, как у простых магов. Наша магия была слабее, но тоньше — мы чувствовали правду. Я могла отличить искреннюю улыбку от фальшивой на расстоянии комнаты. Могла определить, говорит ли человек правду, по биению его сердца. Могла…

…могла почувствовать, что эта книга живая.

Я вытащила её.

Кожа переплета была тёплой и гладкой, как человеческая кожа, и на мгновение мне показалось, что я держу в руках чью-то грудь, спящую и тёплую. На обложке не было названия. Не было герба. Только странный символ, выжженный прямо в коже: венец из терний, обвивающий кинжал, и над ними — женский глаз, плачущий слезами-рунами.

«Гримуар рода Бейвуд», — прошептал кто-то у меня за спиной.

Я подпрыгнула и обернулась.

Никого.

Библиотека была пуста. Только пыль кружилась в свете свечей, и моя собственная тень плясала на каменном полу, издеваясь надо мной. Но голос был отчётливым, ясным и старым, как этот замок. Он принадлежал женщине. Или тому, кто когда-то был женщиной.

— Кто здесь? — спросила я, сжимая книгу крепче.

Молчание.

Только потрескивание свечей и стук моего собственного сердца, которое внезапно забилось быстрее. Я посмотрела на книгу, и символ на её обложке вспыхнул алым.

Свечи погасли.

Все до единой.

Я осталась в кромешной тьме библиотеки, в царстве мёртвых слов, с живой книгой в руках, которая горела в моих пальцах как ожог. И всё же я не выпустила её. Я — Азалия де Файервид, дочь Огненного Рога, внучка той, что сожгла дотла армию северян одной лишь силой правды. Я не боюсь тьмы. Я не боюсь книг. Я не боюсь…

Книга открылась сама.

Я поклялась бы в этом под присягой. Мои руки не двигались. Мои пальцы лежали на обложке неподвижно, но книга вздохнула, разжала свои кожаные челюсти, и страницы поплыли передо мной, подсвеченные кровавым светом, который шёл изнутри переплёта.

Страницы были исписаны не чернилами.

Кровью.

«Я, Моргана Бейвуд, третья графиня Северных Врат, пишу это в год Медного Дракона, когда моё тело уже съедает проклятие, а муж мой спит в соседней комнате с любовницей. Я прокляла его. Я прокляла его род. Я сделала это так, как никто до меня. И теперь я записываю сюда слова, которые нельзя произносить вслух, потому что каждое из этих слов — это удар кинжала в мою собственную грудь…»

Я хотела закрыть книгу.

Честное слово, хотела.

Но мои пальцы не слушались. Они листали страницу за страницей, словно кто-то водил моей рукой, словно сама Моргана Бейвуд, мёртвая уже триста лет, тянула мои пальцы через века, чтобы я увидела то, что должна увидеть.

Проклятие.

Оно было красивым. Я никогда не думала, что проклятие может быть красивым, но это — да. Слова складывались в венки, в кружева, в узоры, которые хотелось рассматривать часами. Каждая руна была выведена с такой любовью, с такой болью, что у меня защипало в глазах. Моргана ненавидела своего мужа. Не просто ненавидела — она выплёвывала эту ненависть на страницы капля за каплей, смешивая с собственной кровью, чтобы каждое слово дышало, чтобы каждое слово жило.

А потом я нашла её.

«Родовое проклятие Бейвудов: Вдовий венец».

Страница была вырвана из середины гримуара и аккуратно вложена обратно, будто кто-то пытался спрятать её, но не решился уничтожить. Я провела пальцем по краю — бумага была рваной, неровной, но чья-то заботливая рука вставила её обратно на шёлковые ленты.

И я прочитала.

«И будет так: ни один мужчина из рода Бейвуд не познает счастья в браке, ибо жена его умрёт в первую брачную ночь от его же руки, а дитя его родится мёртвым, или родится живым, но умрёт до первого крика. Проклятие сие будет длиться, пока не явится жена, которая проклянёт мужа искренне, всей душой, всей кровью, всем своим существом, и умрёт от его руки прежде, чем проклятие коснётся её. Ибо только смерть, добровольная и невольная одновременно, способна разорвать круг. Только ненависть, смешанная с кровью, породит любовь новую. Только Вдовий венец — удел тех, кто выходит за Бейвуда…»

Дальше текст был залит чем-то тёмным, въевшимся в пергамент насквозь. Не чернила. Не кровь. Что-то гуще, чернее, злее. Только несколько слов можно было разобрать в конце:

«…проклянет мужа искренне и умрёт от его руки».

Я стояла и смотрела на эту страницу, и мир вокруг меня перестал существовать.

Библиотека пропала. Свечи, которые я могла бы зажечь щелчком пальцев, не вернулись. Тьма сгустилась до состояния кипящей смолы, и только страница в моих руках горела алым, освещая моё лицо с нижнего ракурса, как в кошмарах.

Проклятие спадает только с женой, которая проклянёт мужа искренне и умрёт от его руки.

Я перечитала эту фразу пять раз.

Десять.

Пока буквы не начали расплываться и складываться в другие слова. Умрёт от его руки. Искренне проклянёт. Смерть добровольная и невольная.

Николас Бейвуд. Мой жених. Граф, который навестил моего отца за месяц до его смерти. Граф, который улыбался так мягко, так печально, когда смотрел на мой портрет в гостиной. Граф, который, как сказала мать, «предложил невероятно щедрые условия брачного договора».

Он искал жену.

Не для любви.

Не для наследника.

Для ритуала.

Я засмеялась.

Тихий, сначала дрожащий смех вырвался из моей груди, как зверёк из клетки, и понёсся по пустой библиотеке, отражаясь от каменных сводов, умножаясь, превращаясь в эхо, которое звучало уже не как смех, а как плач.

— Леди Азалия?

Голос Торнтона. Снова. Но на этот раз он звучал встревоженно. Должно быть, тьма в библиотеке была видна даже из коридора.

— Всё в порядке, Торнтон, — ответила я, и мой голос не дрожал. Совсем. — Я просто зачиталась.

— Свечи…

— Я сама их загасила. Мне нужна была тишина.

Ложь. Но убедительная. Я закрыла книгу, и та снова стала просто старой, тёплой, живой вещью в моих руках. Я прижала её к груди, и мне показалось, что я чувствую сердцебиение. Не моё. Её. Книги. Морганы. Того проклятия, которое теперь знало моё имя.

Я вышла из «Крыла Мёртвых Имён» быстрым шагом, почти бегом. Торнтон попятился, увидев моё лицо.

— Ваша милость, вы бледны как смерть.

— Свадебное волнение, — ответила я, проходя мимо него. — Передай матери, что я спущусь через десять минут. Скажи, что я буду в красном.

— Но традиция требует белого…

— Традиция, Торнтон, — я обернулась и посмотрела ему прямо в глаза, — это способ мёртвых управлять живыми. А я пока ещё жива.

Он не нашёл, что ответить.

В моей комнате служанки уже приготовили платье — белое, воздушное, с кружевами, которые моя прабабка плела сорок лет для своей внучки, а та умерла в родах, так и не надев его. Кружево было красивым. Мёртвым, но красивым. Я смахнула его с кровати на пол и села на край, положив книгу на колени.

— Девушки, — сказала я, — оставьте меня. Я оденусь сама.

— Но ваша милость, матушка-графиня…

— Моя мать, — я подняла на них глаза, и они умолкли, — может поцеловать меня в лоб перед алтарём. А сейчас — вон.

Они выбежали, путаясь в юбках.

Я осталась одна.

И тогда я снова открыла книгу.

Я искала. Листала страницу за страницей, кровь за кровью, проклятие за проклятием. Бейвуды были богаты на проклятия — их род проклинали семь раз, и каждый раз по-новому. Но только одно проклятие называлось «Вдовьим венцом». Только одно требовало смерти жены.

В конце главы я нашла приписку. Другим почерком, более твёрдым, мужским, сделанную поверх крови Морганы чёрными чернилами, которые въелись в пергамент так глубоко, что прожгли его насквозь:

«Проклятие Вдовьего венца не имеет срока давности. Оно активно до сих пор. В 1248 году пятый граф Бейвуд пытался обмануть проклятие, женившись на женщине, которую не любил, надеясь, что она не сможет проклясть его искренне. Она прокляла. Умерла. В 1312 году седьмой граф женился на ведьме — думал, она сможет снять проклятие силой. Проклятие сожрало ведьму заживо, а граф сошёл с ума. В 1441 году девятый граф выбрал жену-ребёнка, надеясь, что её детская душа не способна на искреннюю ненависть. Девочка прокляла его, когда он вошёл к ней в спальню. Ей было двенадцать. Он умер от её проклятия через три дня после её смерти».

Я закрыла книгу.

Медленно. Аккуратно. Положила её на кровать рядом с собой и уставилась в стену.

Николас Бейвуд знал это.

Он знал всё это, когда пришёл к моему отцу. Знал, когда смотрел на мой портрет. Знал, когда подписывал брачный договор. Он выбрал меня не потому, что я красивая, не потому, что я богата, не потому, что мой род древний.

Он выбрал меня, потому что я — Файервид.

Потому что наш дар — чувствовать правду.

Потому что я, если буду искренней до конца, смогу проклясть его так сильно, так честно, так по-настоящему, что проклятие наконец сработает и умрёт вместе со мной.

Он не просто хотел принести меня в жертву.

Он хотел, чтобы я была идеальной жертвой.

Я встала.

Подошла к зеркалу.

В нём отражалась девушка девятнадцати лет, с медными волосами, которые вились сами собой, сколько их ни выпрямляй щипцами, с зелёными глазами, которые отец называл «болотными» (и это был комплимент), с родинкой у левого крыла носа, которую я ненавидела, потому что она делала меня похожей на крестьянку.

Сегодня вечером эта девушка станет графиней Бейвуд.

Завтра утром она, возможно, будет мёртва.

Я сжала пальцы в кулак так сильно, что ногти впились в ладони до крови, и эта боль — живая, теплая, настоящая — вернула меня из мира ужаса в мир ярости.

Ярость. Вот что я чувствовала вместо страха.

Не холодный, липкий страх перед смертью. Нет. Горячая, обжигающая ярость, которая поднималась из живота в грудь, из груди в горло, и требовала выхода. Ярость на отца, который продал меня, даже не спросив. Ярость на мать, которая называла это «выгодной партией». Ярость на Николаса Бейвуда, который посмотрел на мой портрет и решил, что я — хороший материал для жертвоприношения.

Ярость на себя за то, что я не видела этого раньше.

— Ты будешь жить, Азалия де Файервид, — сказала я своему отражению. Голос мой был тихим, но в нём звучал металл. — Ты будешь жить не потому, что он этого захочет. Ты будешь жить, потому что ты умнее, хитрее, злее и сильнее, чем любой проклятый граф с его проклятым проклятием.

Я подошла к гардеробу.

Белое платье валялось на полу, где его бросили служанки. Я перешагнула через него, как через труп, и достала с самой дальней вешалки другое.

Красное.

Платье, которое я надевала только раз в жизни — на бал в честь моего совершеннолетия, когда отец ещё был жив и гордился мной. Красное, как драконья кровь. Красное, как венчальные свечи. Красное, как будущее, которое я собиралась вырвать у судьбы зубами.

Я надела его сама. Застегнула крючки на спине, затянула шнуровку на талии, вложила ножны с тонким кинжалом в потайной карман сбоку (женщины из рода Файервид носили оружие с четырнадцати лет, и это не было секретом). Волосы я оставила распущенными — пусть знает, что идёт не на поклон, а на войну.

Гримуар Морганы Бейвуд я взяла с собой.

Это была безумная идея — тащить проклятую книгу на собственную свадьбу. Но я чувствовала: она нужна мне. Как свидетель. Как оружие. Как напоминание о том, что я видела правду, и эта правда спасёт меня или убьёт, но я не умру слепой.

Коридоры замка Файервид были полны гостей.

Тётушки ахали, глядя на моё платье. Кузины шушукались, прикрывая рты веерами. Двоюродный брат Альберт, пьяный в стельку ещё до начала церемонии, попытался обнять меня за талию, но я отпихнула его локтем так, что он врезался в колонну.

— Азалия! — прошипела мать, подлетая ко мне. Её лицо было красным от гнева. Её платье — синим, цветом дома Бейвуд, что было оскорблением для Файервидов, но она демонстрировала лояльность новому зятю. — Что на тебе надето? Где белое? Где кружево? Где…

— Белое — цвет смерти в нашем роду, матушка, — сказала я спокойно. — Или ты забыла, как прабабка умирала в родах в этом кружеве? Я не хочу оскорблять её память.

Мать открыла рот, закрыла, открыла снова. Она не нашла аргументов. Наш род действительно считал белое траурным, но за последние сто лет эта традиция превратилась в пыльный факт из хроник, который никто не соблюдал.

— Граф Бейвуд будет недоволен, — сказала она наконец.

— Граф Бейвуд, — я взяла мать за плечи и посмотрела ей в глаза, те самые глаза, цветом похожие на мои, но более тусклые, уставшие от жизни с покойным отцом, — получит то, что заслужил. А заслужил он меня. Со всеми моими странностями.

Я поцеловала её в щеку и пошла к Драконьему залу.

За моей спиной эхом разнёсся шёпот.

Я шла медленно. Так, чтобы все видели. Так, чтобы каждый гость, каждый слуга, каждый шпион, которого Бейвуд наверняка внедрил в наш замок, запомнили: Азалия де Файервид идёт к алтарю не как жертва.

Как воин.

Драконий зал был украшен в цвета Бейвудов — синий и серебряный. Сверкающие гобелены скрывали древние фрески с изображением наших огненных предков. Чьи-то умные руки убрали гербы Файервидов со стен, заменив их вензелями нового графа. Даже трон моего отца был накрыт синим бархатом.

Я вошла под аккомпанемент органа.

Музыка была красивой, торжественной, но у меня в ушах пульсировала только одна мелодия — звук моей собственной крови, стучащей в висках.

Гости расступились.

И я увидела его.

Николас Бейвуд стоял у алтаря, и в первое мгновение я подумала, что проклятие уже начало пожирать его. Он был слишком бледен для живого человека — кожа отливала серым, как у рыбы, вытащенной из глубины. Тени под глазами напоминали синяки. Но глаза… глаза были живыми. Ярко-синими, как море в шторм, и они смотрели на меня так, будто я была солнцем, которое он не видел тысячу лет.

Он не отводил взгляда.

Это было странно. Горько. Страшно.

Если бы он смотрел на меня как на вещь, как на приз, как на ступеньку к снятию проклятия — мне было бы легче. Я бы знала, как себя вести. Холодно, надменно, с достоинством идиотки, которую продали за земли и руду.

Но он смотрел… нежно.

Как смотрят на то, что боится разбить.

— Леди Азалия, — сказал он, когда я подошла к алтарю, и голос его был низким, хрипловатым, будто он не спал несколько ночей. — Вы прекрасны. Я не ожидал красного.

— Я люблю сюрпризы, милорд, — ответила я, не улыбнувшись. — Надеюсь, вы их тоже любите.

Он моргнул. Только раз.

— С вами, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я, — я готов полюбить даже сюрпризы.

Вот это было уже слишком.

Я почувствовала, как моё лицо теплеет, и ненависть к себе за эту предательскую краску вспыхнула ярче ненависти к нему. Как он смеет? Как смеет говорить такие слова, зная, что ведёт меня на смерть? Как смеет играть в нежность, когда за его спиной — триста лет проклятий и трупов?

Священник начал церемонию.

Я не слушала. Я смотрела на Николаса в упор, изучая каждую морщинку у его глаз (ранние, слишком ранние для его возраста — проклятие старило его), каждый шрам на его руках, которые он сложил на груди (шрамы меча, когтей, огня — воин, настоящий воин, и он не мог бы убить меня голыми руками, ему понадобилось бы оружие), каждый седой волосок на его висках (ему было тридцать два, а выглядел он на сорок пять).

— Будете ли вы, леди Азалия де Файервид, — спросил священник, — брать в мужья графа Николаса Бейвуда, и быть ему верной женой, в горе и радости, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?

— Буду, — сказала я.

Слишком быстро.

Слишком твердо.

Николас вздрогнул, и я заметила это.

— А вы, граф Николас Бейвуд, — священник повернулся к нему, — берёте ли в жёны леди Азалию де Файервид, и будете ли ей верным мужем, защитником и опорой до конца ваших дней?

Николас молчал.

Три секунды.

Четыре.

В зале стало тихо. Даже орган умолк, и музыкант озадаченно смотрел на свои ноты, будто они могли объяснить заминку.

— Граф Бейвуд? — переспросил священник.

Николас перевёл взгляд с моих глаз на священника, потом снова на меня. И в этот короткий миг я увидела на его лице такое чудовищное, такое искреннее страдание, что у меня перехватило дыхание.

Он не хотел этого делать.

Он не хотел жениться на мне.

Он хотел? Не хотел? Я запуталась.

— Беру, — сказал он наконец, и его голос сорвался. — Беру, клянусь, и буду верен ей до конца… дней.

Не «до конца своих дней». «До конца дней» — без местоимения. Будто он не знал, чьи дни кончатся первыми.

Кольцо, которое он надел на мой палец, было холодным.

Не прохладным, как металл зимой. Холодным, как прикосновение мертвеца.

Я знала, что так чувствуется проклятие.

Поцелуй был формальным. Он наклонился, коснулся губами моей щеки — не губ, щеки, будто боялся испачкать меня своей смертью. И в этом жесте была такая боль, что мой кулак сжался под платьем так сильно, что кинжал в потайном кармане чуть не выскользнул из ножен.

Нет.

Никакой жалости.

Он привёл меня сюда, чтобы убить. Всё остальное — театр. Светская игра. Умная ложь, которую мужчины вроде него используют, чтобы заставить женщин подчиняться.

Пир был роскошным, но я не помню вкуса еды.

Я сидела рядом с мужем (мужем! как странно звучало это слово, как чужеродно) и пила вино, которое мне подносили. Одно за другим. Я не пьянела — Файервиды не пьянели от вина, только от правды.

Николас почти не прикасался к еде. Он смотрел на меня. Всё время. Даже когда говорил с соседом слева, его глаза возвращались ко мне, как корабли в гавань.

— Леди Азалия, — сказал он в какой-то момент, когда гости отвлеклись на спор двух генералов о стоимости похода на юг. — Вы не спросили меня о брачной ночи.

— А должна была? — я повернулась к нему, и наши лица оказались слишком близко. Я чувствовала его дыхание — горячее, с лёгким запахом мяты и чего-то ещё, древесного, глубокого. — Я думала, вы сами скажете, когда придёт время.

Он опустил глаза.

— Брачной ночи не будет, — сказал он глухо. — Не сегодня. Не завтра. До тех пор, пока вы не скажете сами, что готовы.

Это была ловушка?

Я напряглась, просчитывая варианты. Отказ от брачной ночи означал отсрочку. А отсрочка — это время, чтобы найти способ выжить. Но зачем ему отсрочка? Если проклятие требует моей смерти и моего проклятия, чем быстрее, тем лучше. Откладывая, он только продлевал свои страдания.

— Почему? — спросила я прямо.

Николас молчал так долго, что я уже решила, что он не ответит.

— Потому что я не хочу, чтобы вы меня ненавидели, — сказал он наконец. — И так знаю, что уже ненавидите.

— Вы ошибаетесь, милорд.

Он поднял бровь.

— Я вас не ненавижу, — продолжила я. — Ненависть — это слишком сильное чувство для человека, которого я вижу второй раз в жизни. Я вас опасаюсь. Это другое.

— Опасаетесь? — он усмехнулся, горько. — Чего именно, Азалия? Что ударю? Что унижу? Что запру в башне?

— Что убьёте, — ответила я.

Это был камень.

Пробный.

Я бросила его в темноту и ждала всплеска.

Николас побелел.

Не побледнел — побелел. Мгновенно, как полотно, как мел, как снег, выпавший в июле. Его руки, лежавшие на столе, задрожали, и он спрятал их под столом, чтобы никто не видел.

— Кто вам сказал? — прошептал он.

Никто.

Я прочитала в вашей проклятой книге, которую вы, идиот, забыли в моей библиотеке.

Но я не сказала этого.

— Просто женская интуиция, милорд, — улыбнулась я. — Говорят, она никогда не ошибается.

Пир закончился далеко за полночь.

Меня проводили в выделенные мне покои — не супружескую спальню, а отдельную комнату в западном крыле. Это было странно. И правильно. И пугающе одновременно. Потому что если он и правда не собирается приходить ко мне ночью, то когда он меня убьёт? Завтра? Через неделю? Через месяц прямо на прогулке?

Я ждала.

Сидела на кровати, положив гримуар перед собой, и ждала, когда тишина станет полной.

Свечи догорали.

Гости разошлись. Слуги убрали посуду. Даже мыши в стенах замолкли, будто чуяли, что сейчас случится что-то важное.

Я открыла гримуар на странице «Вдовьего венца» и прочитала его снова.

Медленно. Вслух. Чтобы слова вошли в меня, стали частью меня, отпечатались на моей душе как клеймо.

Проклятие спадает только с женой, которая проклянет мужа искренне и умрёт от его руки.

Николас Бейвуд будет моим мужем.

Николас Бейвуд хочет, чтобы я прокляла его.

Николас Бейвуд убьёт меня.

Я провела пальцем по строчкам, где говорилось о том, что предыдущие жёны умирали в первую брачную ночь. Все. Без исключения. Все проклинали мужей. Все умирали.

Кроме одной.

Я нашла пометку на полях, сделанную рукой Морганы:

«Шестая жена графа Родерика не прокляла его. Она не умела ненавидеть. Она была святой, дурочкой или просто любила его — я не знаю. Но она не прокляла. И она не умерла от его руки. Она умерла от чумы через три года, родив ему здорового сына. Проклятие не тронуло его, пока она была жива. Оно вернулось с её смертью. Значит, есть способ — не проклинать. Любить. И жить. Но кто из нас способен полюбить Бейвуда добровольно?»

Я захлопнула книгу.

Сердце колотилось так сильно, что я слышала его стук в зубах.

Не проклинать.

Любить.

Жить.

Три простых слова, которые звучали как издевательство.

Я не любила Николаса Бейвуда. Я его почти не знала. Я видела его дважды — на портрете и у алтаря. Он был красив той больной, измученной красотой, которая привлекает тех, кто хочет кого-то спасти. Но я не была спасателем. Я была жертвой, которую продали на заклание.

Но что, если…

Что, если я могу выиграть?

Что, если сыграть в его игру по своим правилам?

Что, если я не буду проклинать его?

Что, если я сделаю вид, что смирилась? Что, если я притворюсь, что полюбила его? Что, если я дам ему то, за чем он пришёл — тепло, участие, нежность, ложные признания в вечной преданности — и тем самым оттяну момент, когда ему придётся меня убить?

Но он убьёт меня всё равно.

Раньше или позже.

Проклятие не ждёт. Оно ест его заживо. И чем дольше я живу, тем больше он страдает. В какой-то момент боль пересилит, и он возьмёт нож. Или меч. Или прикажет палачу.

Что тогда?

Я встала с кровати и подошла к окну.

Луна была полной, холодной, равнодушной. Она смотрела на замок Файервид так же, как смотрела на замок Бейвуд, на все замки мира, где творилось зло под видом добра.

Я прижала ладонь к стеклу.

— Ты проиграл, Николас, — сказала я луне. — Ты думал, что нашёл идеальную жертву. Ты думал, что я буду проклинать тебя от страха, от боли, от отчаяния. Ты думал, что я умру, как все предыдущие дуры, ненавидя тебя до последнего вздоха.

Я повернулась к гримуару.

— Но я не буду тебя проклинать.

Слова вырвались из меня как выдох, как молитва, как проклятие.

— Я сделаю так, что ты захочешь, чтобы я прокляла тебя. Я сделаю так, что ты будешь умолять меня о ненависти. Я сделаю так, что ты сам откажешься от проклятия, потому что я стану для тебя страшнее любого проклятия.

Я взяла гримуар, подошла к камину и посмотрела на огонь.

В моей голове рождался план.

Не план мести. Не план выживания.

План игры.

— Ты хотел получить жену, которая проклянёт тебя, — я улыбнулась, и в этой улыбке было столько тьмы, что огонь в камине, казалось, дрогнул. — Ты её получишь. Но не так, как ты думаешь. Я прокляну тебя, Николас Бейвуд. Я прокляну тебя моим безразличием, моей холодностью, моей фальшивой любовью, от которой у тебя будут кишки завязываться в узлы. Я прокляну тебя каждым днём, когда ты будешь смотреть на меня и понимать, что не можешь иметь меня по-настоящему. Я прокляну тебя каждым утром, когда я буду здороваться с тобой как с чужим. Я прокляну тебя каждым поцелуем в щеку, который ты вынужден будешь принимать как подачку.

Я закрыла глаза.

И произнесла клятву.

Не вслух, как просили того старые маги. Не на крови, как требовали традиции. Я произнесла её в своей голове, в своей душе, в каждой клетке своего тела, которая сжималась и разжималась в такт ударам проклятого кольца на моём пальце:

«Ты получишь проклятую жену, граф. И проклятие, и жену, и мою месть — сполна».

В камине взвыло пламя, и книга на кровати захлопнулась сама собой.

Я открыла глаза.

В отражении оконного стекла я увидела не девушку, которая боялась своей свадебной ночи. Я увидела женщину, которая решила сама выбирать, когда ей умирать.

И это был не сегодня.

Не завтра.

Не в этом году.

Николас Бейвуд мог ждать своего спасения вечность.

Но я была Азалией де Файервид.

А Файервиды не спасают.

Они сжигают дотла.

***

За дверью моей комнаты, прижавшись лбом к холодному камню, стоял Николас Бейвуд.

Он всё слышал.

Каждое слово.

Каждое обещание.

Каждую угрозу, которую его жена шептала ночи, чужой и враждебной.

Он не знал, что она нашла гримуар. Не знал, что она прочитала проклятие. Не знал, что она строила планы его уничтожения.

Но он знал одно:

Он любил её.

Любил с того самого момента, как увидел её портрет в гостиной Файервидов. Любил её медные волосы, её болотные глаза, её родинку у носа, её гордую осанку и её презрительный взгляд. Он знал, что это безумие — любить женщину, которую, возможно, придётся убить, чтобы спасти. Он знал, что проклятие не прощает слабости. Он знал, что каждый день рядом с ней будет приближать его смерть или её.

Но он также знал, что теперь, когда она поклялась мстить, у него не осталось выбора.

Он войдёт к ней завтра утром с улыбкой.

Будет пить с ней чай.

Будет дарить ей цветы.

Будет ждать, когда она полюбит его.

А когда поймёт, что этого не случится…

…тогда он сам попросит её проклясть его.

И умрёт с её именем на губах.

Николас отклеился от стены и пошёл в свои покои, оставляя за спиной дверь, за которой его жена клялась в мести.

Они оба не знали, кто из них в этой истории монстр.

Но оба готовы были идти до конца.