Эпилог

Замок Бейвуд больше не был серым.

Азалия заметила это не сразу — перемены происходили медленно, как смена времён года, как рост деревьев, как взросление ребёнка. Сначала она не верила своим глазам — думала, что обман зрения, игра света, остаточное действие проклятия, которое никак не хотело отпускать старые камни. Но дни сменялись неделями, недели — месяцами, месяцы — годом, и серый цвет отступал. Камень становился теплее — золотисто-коричневым, как кора старого дуба. Стены — светлее, почти кремовыми. Даже небо над замком перестало быть вечно свинцовым — теперь здесь иногда (редко, но всё же) появлялось солнце, настоящее, золотое, южное.

Азалия сидела на подоконнике в зимнем саду — том самом, который Николас построил для неё два года назад, в день рождения, когда она ещё ненавидела его и не понимала, что ненависть — это просто любовь, вывернутая наизнанку. Фиалки цвели — теперь они цвели всегда, независимо от времени года, потому что зимний сад жил своей магией, древней, доброй, той, что не требовала жертв и крови.

На руках у неё спала маленькая девочка.

Лианора.

Имя она выбрала сама — в честь матери Николаса, которая умерла в родах, и в честь Элеоноры, его первой жены, которая умерла в день свадьбы. Две женщины, которых она не знала, но которым была обязана. Две жизни, отданные проклятию, чтобы третья — эта маленькая, тёплая, живая — могла дышать.

Девочке было восемь месяцев. Она родилась в полночь, под вой волков (они больше не выли по ночам, но в ту ночь завыли — приветствуя новую жизнь, прощаясь со старой болью). У неё были медные волосы — такие же, как у Азалии, рыжие, огненные, непослушные. И седые пряди на висках — маленькие, тонкие, едва заметные в копне медных локонов.

Знак, что проклятие ушло.

Но память осталась.

Николас сказал, что это хорошо. Что каждый Бейвуд должен помнить, откуда он пришёл. Что память — это не проклятие, не наказание, не боль. Память — это урок. И если ты усвоил его, проклятия не страшны.

Азалия не была уверена. Ей не нравилось, что у её дочери седые пряди — такие же, как у мужа. Ей казалось, что это несправедливо — чтобы ребёнок носил на себе следы чужой боли. Но девочка улыбалась во сне — беззубым ртом, смешно морща нос, — и седые пряди не казались страшными. Они были просто частью её. Как медные волосы. Как зелёные глаза, которые она унаследовала от матери. Как упрямый подбородок и привычка хмуриться во сне — от отца.

— Ты спишь? — раздался голос за спиной.

Азалия обернулась.

Николас стоял в дверях зимнего сада.

Он изменился за два года — не так, как меняются люди от времени, а так, как меняются от свободы. Его лицо больше не было серым — оно стало тёплым, почти смуглым, потому что он проводил много времени на воздухе, разбирая завалы в замке, восстанавливая стены, высаживая сады. Седина на висках осталась — она не ушла, даже когда проклятие сломалось. Но теперь она не старила его. Теперь она просто была частью его — как шрамы на руках, как запах дыма и кожи, который Азалия полюбила за эти два года безумной, нелёгкой, настоящей жизни.

Он уже не носил парадные мундиры — только простые рубашки из грубого льна, иногда камзол, если приезжали гости. Он почти не пил кофе — перешёл на травяные чаи, которые Азалия собирала в лесу (она настаивала, что это полезно для сердца; он не спорил, потому что сердце — единственное, оставшееся от проклятия — всё ещё иногда болело).

Но самое главное — он научился улыбаться.

Не той горькой, надрывной улыбкой, которая появлялась на его лице, когда он говорил о смерти. Настоящей. Тёплой. Почти счастливой.

— Не сплю, — ответила Азалия. — Думаю.

— О чём? — он подошёл ближе, взглянул на дочь. — О том, какая она красивая?

— Она красивая, — кивнула Азалия. — Но я думала не об этом.

— А о чём?

— О том, как мы оказались здесь, — сказала она. — Два года назад. Живые. Вместе. С ребёнком. В замке, который перестал быть серым.

Николас сел рядом — на подоконник, прижался плечом к её плечу.

— Ты помнишь тот день? Когда я вернулась? — спросила Азалия.

— Помню, — кивнул он. — Ты стояла у ворот. Дождь. Ветер. И ты сказала: «Я вернулась, чтобы уничтожить тебя лично».

— А уничтожила себя, — усмехнулась она. — Свою гордость. Свою ненависть. Свою веру в то, что я могу жить без любви.

— Неправда, — сказал он. — Ты уничтожила проклятие. Своим поцелуем. Своей любовью. Своей кровью, которую написала на моей груди.

— Я написала не кровь, — возразила она. — Я написала имя. Своё. Настоящее.

— Азалия, — сказал он. — Твоё имя — это и есть ты. Твоя кровь. Твоя душа. Твоя любовь.

Она посмотрела на него.

На его седые виски. На его глаза — синие, ясные, без той пустоты, которая была раньше. На его руки — они лежали на коленях, спокойные, не дрожащие.

— Ты изменился, — сказала она.

— Ты тоже, — ответил он.

— Я стала слабее, — сказала она.

— Ты стала сильнее, — поправил он. — Потому что признала свою слабость. Это самое трудное.

— Ты говоришь как философ, — усмехнулась она.

— Я говорил как человек, который два года был женат на самой упрямой женщине севера, — ответил он. — Это меняет взгляд на мир.

— На мир или на меня? — спросила она.

— И то, и другое, — ответил он. — Ты — мой мир. Всё остальное — декорации.

Он поцеловал её в плечо — легко, почти невесомо, как делал каждое утро.

— Я всё ещё должен тебе месть за украденную перчатку? — спросил он.

Она улыбнулась.

— Ты должен мне вечность, — сказала она. — И у тебя осталось ровно столько же, чтобы расплатиться.

— Время покажет, — ответил он.

— Время покажет, — согласилась она.

Два года — это много или мало?

Азалия часто думала об этом, глядя на дочь, которая росла не по дням, а по часам. Два года назад она стояла у ворот Бейвуда, грязная, уставшая, с разбитым сердцем, и не знала, вернётся ли. Два года назад она сжигала страницу «Вдовьего венца» и писала кровью своё имя на груди мужчины, которого боялась любить. Два года назад она проклинала его поцелуем — и проклятие сломалось.

А теперь она сидела в зимнем саду, держала на руках дочь и чувствовала себя… не счастливой, нет. Счастье — слово слишком простое для того, что она чувствовала. Она чувствовала покой. Тот самый, который искала всю жизнь — в Файервиде, в мести, в попытках сбежать. Покой. Дом. Кто-то назвал бы это любовью. Азалия называла это «Николас».

Он вошёл в её жизнь как проклятие — и остался как спасение.

— Мама, — сказала девочка во сне — или ей показалось. Лианора ещё не говорила — только гулила, агукала, смеялась беззубым ртом. Но сегодня, в этом сне, в этом солнечном свете, который заливал зимний сад, Азалии послышалось: «Мама».

— Она сказала «мама», — прошептала она.

— Что? — Николас наклонился к дочери. — Повтори, малышка.

Девочка молчала. Только улыбалась во сне — счастливая, безмятежная, не знающая ни проклятий, ни боли, ни страха.

— Приснилось, — сказала Азалия.

— Или она просто думает об этом, — сказал Николас. — Скоро скажет. Я чувствую.

— Ты всегда всё чувствуешь, — усмехнулась она.

— Только то, что касается вас, — ответил он. — Ты и она — моё всё.

Он обнял их обеих — жену и дочь — прижал к себе, как самое дорогое в мире.

— Я люблю вас, — сказал он.

— Мы знаем, — ответила Азалия.

— Знаете, но всё равно приятно слышать, — сказал он.

— Приятно, — согласилась она.

После полудня приехали гости.

В Бейвуде теперь часто бывали гости — замок перестал быть проклятым, и соседи перестали его бояться. Герцог Винтерхолл приезжал два раза в год — проведать старых друзей (они не были друзьями, но после снятия проклятия стали почти друзьями). Капитан Рональд — тот самый, которого Азалия использовала в своей игре, — получил повышение и теперь командовал гарнизоном на юге. Он привозил подарки для Лианоры — деревянные игрушки, сладости, книги сказок. С Элли он встречался украдкой, в беседке у старой конюшни, и Азалия делала вид, что не замечает.

Сегодня приехала её мать — графиня Файервид, старая, седая, с острыми глазами и острым языком. Она не одобряла брак дочери сначала, не одобряла потом и не одобряла сейчас — но приезжала, потому что хотела видеть внучку.

— Ты похудела, — сказала она, входя в большой зал. — И выглядишь уставшей. Этот замок тебя убивает.

— Мама, — вздохнула Азалия. — Замок не убивает меня. Я жива и здорова. И Лианора тоже.

— Лианора — другое дело, — мать протянула руки к внучке. — Дай-ка посмотрю на тебя, маленькая.

Девочка проснулась — и заплакала. Она не любила бабушку. Может быть, чувствовала что-то, что взрослые не чувствовали. Может быть, просто капризничала.

— Она устала, — сказала Азалия, забирая дочь обратно. — Мы плохо спали ночью.

— Вы всегда плохо спите ночью, — заметила мать. — С тех пор как ты вышла замуж за этого…

— За этого кого? — спросил Николас, входя в зал.

Он не обиделся — он привык к свекрови. Она не любила его, он не любил её, но они уважали друг друга — за то, что оба любили Азалию и Лианору.

— За этого графа, — закончила мать, ничуть не смутившись. — Я просто хочу, чтобы моя дочь была счастлива.

— Она счастлива, — сказал Николас.

— Она говорит, что счастлива, — ответила мать. — Но женщины часто врут, когда хотят защитить мужчин.

— Я не вру, — сказала Азалия. — Я счастлива. Правда.

Мать посмотрела на неё долгим, пристальным взглядом — тем самым, которым смотрят только матери, когда хотят понять, говорит ли ребёнок правду.

— Хорошо, — сказала она. — Я поверю. Но если он сделает тебе больно…

— Я сам себя накажу, — сказал Николас. — Обещаю.

Мать фыркнула — но улыбнулась. Только чуть-чуть, краем губ, но Азалия заметила.

Это был прогресс.

Вечером, когда гости разъехались, а Лианору уложили спать, Азалия и Николас сидели в зимнем саду.

Фиалки цвели — синие, лиловые, белые, почти чёрные. Они пахли горько и сладко, как надежда, как свобода, как любовь, которую они нашли на руинах проклятия.

— Ты знаешь, — сказала Азалия. — Я иногда думаю: а что, если бы я не вернулась? Что, если бы я уехала в Файервид, как ты хотел?

— Ты бы не уехала, — сказал он.

— Почему ты так уверен?

— Потому что ты — Азалия, — ответил он. — Ты не сдаёшься. Даже когда хочешь сдаться. Даже когда думаешь, что сдалась. Ты борешься. До последнего.

— А если бы я всё-таки уехала? — спросила она.

— Я бы умер, — сказал он. — Не от проклятия. От тоски. Или нашёл бы тебя. Прошёл бы пешком через всю страну, если бы понадобилось.

— Ты бы не прошёл, — усмехнулась она. — Ты не знаешь дороги на юг.

— Я бы узнал, — ответил он. — Ради тебя — узнал бы.

Она положила голову ему на плечо.

— Ты идиот, — сказала она.

— Я знаю, — ответил он. — Ты уже говорила.

Они сидели молча.

Смотрели на фиалки.

Слушали, как ветер гуляет по замку — не воет, как раньше, а поёт. Тихо, почти ласково.

— Спасибо, — сказала она.

— За что? — спросил он.

— За то, что не отпустил меня, — ответила она. — За то, что боролся. За то, что верил в меня, даже когда я не верила в себя.

— Ты заслужила, — сказал он. — Всё. И даже больше.

Он поцеловал её в макушку.

Она закрыла глаза.

И в этот момент — в тишине, в темноте, среди фиалок и звёзд — она поняла, что такое счастье.

Это не когда всё хорошо.

Счастье — когда плохое позади. Когда боль ушла. Когда страх умер. Когда остались только вы — двое, которые выжили, которые полюбили, которые нашли друг друга в этом хаосе, который называется жизнь.

— Николас, — позвала она.

— Да?

— Ты боишься смерти? — спросила она.

— Раньше — боялся, — ответил он. — Сейчас — нет. Потому что я уже умирал. И воскрес. Твоими руками.

— Твоими, — поправила она. — Ты воскрес сам. Я просто помогла.

— Ты — моя жизнь, — сказал он. — Без тебя я не воскрес бы.

Она прижалась к нему крепче.

— Оставайся со мной, — попросила она. — Навсегда.

— Навсегда — это долго, — ответил он. — Но я попробую.

Он поцеловал её.

И фиалки вокруг них зацвели ярче — будто радовались за них.

Будто знали, что проклятие больше не вернётся.

Ночью Азалия не спала.

Она лежала в кровати, смотрела на потолок и слушала, как дышит Николас рядом. Ровно, спокойно, без тех хрипов и всхлипов, которые были раньше. Проклятие ушло. Тело его больше не страдало. Только сердце иногда давало сбои — память о том, что он пережил.

Она думала о будущем.

О том, каким оно будет — без проклятия, без страха, без теней на стенах. О том, как вырастет Лианора — будет ли она гордой и упрямой, как мать, или тихой и задумчивой, как отец. О том, сколько ещё дней, месяцев, лет у них впереди.

— Не спишь? — спросил он.

— Не сплю, — ответила она.

— О чём думаешь?

— О будущем, — сказала она. — О том, что будет с нами.

— Всё будет хорошо, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что мы вместе, — ответил он. — Потому что мы справились с проклятием — справимся и с обычной жизнью. Она не страшнее проклятий. Просто — другая.

— Другая, — повторила она. — Я боюсь обычной жизни.

— Чего в ней бояться?

— Что она будет скучной, — призналась она. — Что мы привыкнем друг к другу и перестанем чувствовать. Что любовь уйдёт, как уходит всё в этом мире.

Он повернулся к ней.

Взял её за руку.

— Любовь не уходит, — сказал он. — Она меняется. Из огня превращается в тепло. Из бури — в тихий ветер. Из проклятия — в благословение.

— Ты говоришь как поэт, — усмехнулась она.

— Я чувствую как поэт, — ответил он. — Когда рядом с тобой.

Она прижалась к нему.

— Обещай мне кое-что, — сказала она.

— Что?

— Что если я умру раньше тебя — ты не последуешь за мной сразу. Поживёшь. Для Лианоры. Для себя. Для тех, кто останется.

Он молчал.

Долго.

— Обещаю, — сказал он. — Но только если ты пообещаешь то же самое.

— Обещаю, — сказала она.

— Врёшь, — сказал он.

— Вру, — согласилась она. — Но я стараюсь быть честной.

— Это главное, — сказал он. — Стараться.

Он поцеловал её в лоб.

Она закрыла глаза.

И уснула — спокойно, без снов, без страхов.

Впервые за долгое время.

Утром Азалия проснулась от того, что Лианора плакала в соседней комнате.

— Я сам, — сказал Николас, вставая с кровати. — Поспи ещё.

— Не хочу спать, — ответила она. — Хочу быть с вами.

Он улыбнулся.

— Тогда иди. Но сначала — поцелуй.

Она поцеловала его.

Коротко, по-утреннему, но тепло.

— Готов, — сказала она.

— Готов, — ответил он.

Они вышли в детскую.

Лианора сидела в кроватке, растрёпанная, красная от крика, с мокрыми щеками. Увидев родителей, замолчала — на секунду, чтобы набрать воздух для следующего вопля.

— Тише, маленькая, — сказал Николас, беря дочь на руки. — Папа здесь.

Девочка всхлипнула — и прижалась к нему, уткнувшись носом в шею.

— Она тебя любит, — сказала Азалия.

— Она любит нас обоих, — поправил он. — Просто я лучше пахну.

— Ты пахнешь конюшней, — усмехнулась она.

— А ты — фиалками, — ответил он. — Но пахнешь, когда спишь.

Она взяла дочь у него из рук.

Лианора улыбнулась — беззубым ртом, счастливая, что её держит мама.

— Ты моя медная головка, — прошептала Азалия. — Ты моя седая прядь. Ты моя жизнь.

— И моя, — сказал Николас, обнимая их обеих.

Они стояли так — посреди детской, среди игрушек и пелёнок, в утреннем свете, который пробивался сквозь шторы.

И это было счастье.

Не громкое, не яркое, не на грани смерти и жизни.

Простое. Тёплое. Настоящее.

— Я люблю вас, — сказал Николас.

— Мы знаем, — ответила Азалия.

— Знаете, но всё равно приятно слышать, — сказал он.

— Приятно, — согласилась она.

Она поцеловала его — долго, нежно, как в тот вечер, когда проклятие сломалось.

И фиалки на подоконнике зацвели ярче.

Будто радовались за них.

Будто знали, что всё будет хорошо.

После завтрака они пошли гулять.

Замок Бейвуд утопал в садах — тех самых, которые Николас разбил за два года. Яблони, груши, вишни — всё цвело, благоухало, радовало глаз. Азалия никогда не думала, что север может быть таким красивым.

— Ты знаешь, — сказала она. — Я хочу, чтобы Лианора выросла здесь.

— Здесь она и вырастет, — ответил он. — Это её дом.

— И наш, — добавила она. — Навсегда.

— Навсегда, — повторил он.

Они шли по аллее, усыпанной лепестками. Лианора сидела в слинге у Азалии на груди и вертела головой — смотрела на цветы, на птиц, на облака. Мир был большим и интересным. Мир был добрым.

— Николас, — сказала Азалия.

— Да?

— Ты когда-нибудь жалел, что проклятие снялось? Что мы стали обычными?

— Нет, — ответил он. — Никогда.

— Даже когда скучно? — спросила она.

— Скука — это когда ничего не происходит, — сказал он. — А у нас всегда что-то происходит. То Лианора режет зуб, то замок падает, то ты начинаешь меня ревновать к служанкам.

— Я не ревную, — возмутилась она.

— Конечно, нет, — усмехнулся он. — Ты просто спрашиваешь каждый вечер, куда я ходил и с кем разговаривал.

— Это вопросы для поддержания беседы, — сказала она. — А не ревность.

— Конечно, — кивнул он. — Конечно.

Она толкнула его локтем.

Он рассмеялся.

Громко, свободно, счастливо.

Азалия улыбнулась.

— Ты изменился, — сказала она.

— Ты уже говорила, — ответил он.

— Повторю, — сказала она. — На случай, если забыл.

— Не забыл, — сказал он. — Я ничего, что связано с тобой, не забываю.

Он взял её за руку.

Они пошли дальше — по аллее, мимо цветущих яблонь, к озеру, где плавали лебеди.

Замок Бейвуд остался позади — не серый, не проклятый, не страшный.

Просто — дом.

Их дом.

Навсегда.

Вечером они сидели в зимнем саду — втроём.

Лианора играла на полу, перебирая фиалки (Азалия боялась, что она их съест, но Николас сказал, что фиалки не ядовиты), Азалия читала книгу, Николас чинил старые часы — те самые, что стояли в большом зале и не ходили сто лет.

— Ты уверен, что починишь? — спросила она.

— Уверен, — ответил он. — Я теперь умею многое, чему не учили графов.

— Например?

— Например, менять пелёнки, — сказал он. — И варить кашу. И забивать гвозди.

— И целоваться, — добавила она.

— И целоваться, — согласился он. — Но это я умел и раньше.

— Правда? — спросила она. — А я думала, ты научился у меня.

— Учитель и ученик, — сказал он. — Мы учимся друг у друга.

Она отложила книгу.

Подошла к нему.

Поцеловала — долго, медленно, как в тот вечер, когда проклятие сломалось.

— Ты лучше учишь, — сказал он, когда она отстранилась.

— Лесть не поможет, — ответила она. — Часы всё равно не починятся.

— Починятся, — сказал он. — Просто нужно время.

— Времени у нас много, — сказала она. — Вся вечность.

— Ты обещала вечность? — спросил он.

— Я обещала, что ты будешь расплачиваться за перчатку, — ответила она. — А вечность — это просто срок расплаты.

— Долгая расплата, — сказал он.

— Ты заслужил, — ответила она. — Перчатка была дорогой.

— Это была простая перчатка, — усмехнулся он. — Красная, с вышивкой.

— Не простая, — покачала она головой. — Моя.

— Твоя, — согласился он.

Он починил часы.

Они затикали — громко, радостно, как сердце, которое бьётся в унисон с другим сердцем.

— Слышишь? — спросил он.

— Что? — спросила она.

— Время пошло, — сказал он. — Наша жизнь началась.

Она прижалась к нему.

— Давно началась, — сказала она. — Просто мы не замечали.

— Замечали, — возразил он. — Но боялись признать.

— А теперь?

— Теперь не боимся, — ответил он. — Теперь — живём.

Она посмотрела на дочь.

Лианора спала — на полу, среди фиалок, счастливая и безмятежная.

— Она похожа на тебя, — сказала Азалия.

— На тебя, — ответил Николас. — У неё твои глаза.

— И твоя седина, — добавила она.

— Память о прошлом, — сказал он. — Чтобы не забывала, откуда мы пришли.

— Она не забудет, — сказала Азалия. — Мы расскажем ей.

— Когда вырастет, — кивнул он. — Когда поймёт.

— Она поймёт, — сказала Азалия. — Она умная.

— Как мать, — сказал он.

— Нет, — покачала она головой. — Как отец.

Он поцеловал её.

— Как мы оба, — сказал он. — Потому что она — наша.

Азалия улыбнулась.

И фиалки вокруг них зацвели ярче.

Потому что любовь победила.

Окончательно и бесповоротно.