Глава 18

Она не ушла.

Ни на рассвете, когда первые лучи солнца — бледные, северные, почти не греющие — заглянули в окна зимнего сада. Ни в полдень, когда слуги принесли завтрак, который она не тронула. Ни вечером, когда Николас ушёл в кабинет работать, а она осталась стоять у окна, вглядываясь в чёрный лес, где по-прежнему выли волки.

Она не ушла.

И это было главным.

Азалия понимала, что её возвращение — не победа. Не капитуляция. Не начало новой главы. Это было что-то другое. Что-то, для чего в человеческом языке не придумано слов.

Она вернулась, чтобы сказать правду.

Она сказала.

Он выслушал.

Он не простил — она не просила.

Он просто… остался. Как и она.

Теперь они сидели напротив друг друга в библиотеке — той самой, где он признался в любви, а она поцеловала его в щёку, играя свою жестокую роль. Свечи догорали. Огонь в камине почти погас. Тени на стенах замерли, будто ждали.

— Что теперь? — спросил Николас.

Его голос был ровным, но Азалия слышала в нём то, что он пытался скрыть: усталость. Бесконечную, высасывающую силы усталость человека, который слишком долго боролся и слишком мало получил взамен.

— Я хочу кое-что показать, — ответила она.

Она встала, подошла к книжному шкафу, достала гримуар Морганы Бейвуд — старый, тяжёлый, пульсирующий той же живой магией, что и в день, когда она впервые открыла его в библиотеке Файервида.

Николас напрягся.

— Зачем ты принесла его?

— Чтобы уничтожить, — ответила она.

Она открыла книгу на странице «Вдовьего венца» — той самой, лживой странице, которую написал муж Морганы, чтобы обмануть потомков, чтобы направить их по ложному пути ненависти и смерти.

— Эта страница — ложь, — сказала Азалия. — Ты говорил. Я знаю. И я хочу её сжечь.

— Сжечь? — переспросил он. — Книга проклята. Если ты…

— Если я сожгу её, ничего не случится, — перебила она. — Это просто бумага. Просто чернила. Просто слова. Проклятие не в книге. Проклятие в тебе. И во мне. В нашей связи. В том, что между нами.

Она вырвала страницу.

Пергамент был тёплым на ощупь — живым, как кольцо на её пальце, как медальон на запястье, как его сердце под рёбрами.

— Азалия, — сказал он. — Не делай этого. Ты не знаешь, что может случиться.

— Я знаю, — ответила она. — Что бы ни случилось — это будет правда. А не ложь, которая нас убивает.

Она подошла к камину.

Бросила страницу в огонь.

Пергамент вспыхнул мгновенно — ярко, ослепительно, как солнце в летний полдень. Пламя взметнулось вверх, лизнуло каминную полку, опалило её пальцы, но она не отдёрнула руку. Стояла и смотрела, как ложь превращается в пепел.

Николас встал.

Подошёл к ней.

Встал рядом.

Вдвоём они смотрели, как горит «Вдовий венец». Как коробятся буквы. Как исчезают строчки, написаные кровью и ненавистью. Как пепел кружится в воздухе — чёрный, лёгкий, как память о том, что больше не нужно.

— Готово, — сказала Азалия, когда от страницы остался только серый налёт на углях.

— И что теперь? — спросил он.

— Теперь — правда, — ответила она. — Вся. Без остатка.

Она повернулась к нему.

— Я хочу провести древний обряд. Тот, о котором говорится в другой части гримуара. Контр-обряд двух родов. Файервид и Бейвуд. Кровь к крови. Имя к имени.

— Это опасно, — сказал он.

— Я знаю.

— Мы можем умереть.

— Мы можем умереть и так, — ответила она. — Проклятие убьёт тебя через несколько месяцев. А меня — чуть позже. Я не хочу ждать. Я хочу действовать.

— Ты уверена?

— Никогда не была так уверена, — ответила она. — И никогда так не боялась.

Он смотрел на неё.

В его глазах — она видела — боролись надежда и страх. Надежда на то, что обряд сработает. Страх — что она умрёт у него на руках, как Элеонора, как Изабель, как все женщины, которых он любил.

— Что я должен делать? — спросил он.

— Сними рубашку, — сказала она.

Он снял.

Медленно, не глядя на неё. Расстегнул пуговицы — одну за одной. Стянул ткань с плеч — широких, бледных, покрытых шрамами. Рубашка упала на пол. Он остался стоять перед ней — полуголый, уязвимый, готовый к любому её приказу.

На его груди, над сердцем, была татуировка — волк, свернувшийся клубком, с закрытыми глазами. Родовой знак Бейвудов. Он пульсировал — слабо, едва заметно, как живое существо, которое спит, но может проснуться в любой момент.

— Красиво, — сказала Азалия.

— Страшно, — ответил он.

— И то, и другое, — кивнула она.

Она достала кинжал — тот самый, с костью дракона на рукояти, который привезла из Файервида. Острый, почти невесомый. Холодный, как лёд.

— Не бойся, — сказала она. — Это не больно.

— Я не боюсь боли, — ответил он. — Я боюсь потерять тебя.

— Не потеряешь, — сказала она. — Я никуда не уйду.

Она провела лезвием по своей ладони — быстрым, точным движением. Кровь выступила алыми каплями — горячая, живая, пахнущая железом и чем-то сладким, как фиалки.

Потом она порезала его — там же, на груди, над сердцем. Он не вздрогнул. Только сжал челюсти и закрыл глаза.

— Смотри на меня, — приказала она.

Он открыл глаза.

Она прижала свою раненую ладонь к его ране.

Кровь смешалась.

— Я, Азалия де Файервид, дочь Огненного Рода, — сказала она, глядя ему в глаза. — Пишу своё истинное имя на твоей груди. Над твоим сердцем. Чтобы оно стало частью тебя. Как ты стал частью меня.

Она начала рисовать — пальцем, обмакнутым в их общую кровь. Буква за буквой. Руна за руной. Имя за именем.

А-З-А-Л-И-Я.

Не графиня Бейвуд. Не леди севера. Не жена, купленная за земли и золото.

Просто — Азалия.

Дочь Файервида.

Женщина, которая пришла, чтобы убить, а осталась, чтобы любить.

Николас стоял неподвижно, как статуя. Только его сердце билось под её пальцами — быстро, неровно, испуганно.

— Всё, — сказала она, закончив.

Она убрала руку.

Его грудь была красной — от крови, от её имени, от их общей магии, которая начинала работать, просачиваясь сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, к самому сердцу проклятия.

— Теперь ты часть меня, — сказал он. — Навсегда.

— Я всегда была частью тебя, — ответила она. — Ты просто боялся это признать.

Он хотел что-то сказать — но не успел.

Проклятие проснулось.

Оно ударило — не извне, как в прошлый раз. Изнутри. Из его груди, из её пальцев, из смешанной крови на его коже.

Тени на стенах зашевелились. Волки за окном завыли — громко, тоскливо, безнадёжно. Свечи погасли. Огонь в камине умер.

Они остались в темноте — только вдвоём, только кровь, только имя, которое она написала на его сердце.

— Что происходит? — спросил он.

— Проклятие чувствует нас, — ответила она. — Оно борется. Не даёт обряду завершиться.

— Что делать?

— Не знаю, — ответила она. — Но мы должны закончить.

— Как?

Она смотрела на него.

В темноте его глаза светились — не человеческим светом, чем-то другим. Той синевой, которую она видела в день свадьбы. Той пустотой, которая оказалась не пустотой, а болью. Не болью — любовью.

— Ты должен попросить меня, — сказала она.

— О чём?

— Прокляни меня, — сказала она. — По-настоящему. Искренне. За то, что украл тебя. За то, что заставил тебя чувствовать то, чего ты не хотела. За то, что впустил меня в свою жизнь, в своё сердце, в свою душу.

Он смотрел на неё.

— Ты хочешь, чтобы я проклял тебя? — переспросил он.

— Да, — ответила она. — Но не ненавистью. Любовью.

— Любовью нельзя проклясть, — сказал он.

— Можно, — ответила она. — Если любить так сильно, что это становится ядом. Если любить до смерти. Если любить вопреки всему — проклятию, теням, страху, себе.

Он молчал.

Долго.

Так долго, что она услышала, как её сердце бьётся в унисон с его. Как кровь течёт по венам — её, его, их общая. Как тени на стенах затихают, подчиняясь чему-то большему, чем проклятие.

— Азалия, — сказал он. — Я не могу тебя проклясть. Я люблю тебя. Даже сейчас. Даже после всего, что ты сделала.

— Тогда позволь мне проклясть тебя, — сказала она. — Я умею.

Она подошла к нему.

Встала на цыпочки.

Обхватила его лицо руками — окровавленными, дрожащими.

— Я проклинаю тебя, Николас Бейвуд, — сказала она.

И поцеловала его.

Не в щёку, как тогда, в библиотеке. Не в лоб, как прощание. В губы.

Глубоко. Долго. Так, как целуют только перед смертью. Или перед жизнью — новой, другой, той, которую они не знали никогда.

Сначала он замер — не двигался, не дышал, только смотрел на неё широко открытыми глазами. А потом — обнял. Прижал к себе. Ответил на поцелуй — нежно, отчаянно, безнадёжно.

Они целовались в темноте, среди теней и волчьих шкур, среди древних проклятий и старой крови. Они целовались, будто завтра не наступит. Будто они уже умерли и теперь живут где-то между мирами — там, где нет проклятий, нет страха, есть только они.

Азалия отстранилась первой.

— Я проклинаю тебя своей любовью, — сказала она. — Я буду любить тебя так сильно, что ты никогда не умрёшь спокойно. Ты будешь просыпаться по ночам и думать обо мне. Ты будешь искать меня в каждом лице, в каждом запахе, в каждом звуке. Ты будешь жить — даже когда захочешь умереть. Потому что я не отпущу тебя. Никогда. Слышишь? Никогда.

Она говорила, а слёзы текли по её щекам — горячие, настоящие, не наигранные.

— Проклятие не выдерживает честной силы, — сказала она. — Ты говорил. Я проверю.

Она поцеловала его снова.

И в этот момент — в момент поцелуя, в момент проклятия, в момент любви — что-то сломалось.

Не в них.

Вокруг них.

Тени на стенах закричали — высоко, тонко, как умирающие звери. А потом исчезли. Растворились. Словно их никогда не было. Волки за окном замолчали — разом, как по команде. Свечи зажглись сами собой — десятки, сотни свечей, которых здесь не было раньше. Огонь в камине взревел — ярко, жарко, почти ослепительно.

Проклятие умирало.

Азалия чувствовала это — как оно отпускает его грудь, как вытекает из его крови, как покидает камни замка, оставляя их чистыми, свободными, обыкновенными.

Николас пошатнулся.

Она поддержала его — обняла, прижала к себе, чувствуя, как он тяжело дышит, как его сердце бьётся — ровно, сильно, не так, как раньше.

— Живой, — прошептала она. — Ты живой.

— Живой, — повторил он, не веря своим словам.

Он поднял руки к лицу — они больше не дрожали. Опустил их. Сжал в кулаки. Разжал.

— Я жив, — сказал он. — Проклятие… его нет. Я чувствую. Оно ушло.

— Ушло, — кивнула Азалия.

— Как? — спросил он. — Как ты это сделала?

— Я не делала, — ответила она. — Это сделала любовь. Та самая, которую я боялась. Которую отрицала. Которую пыталась убить своей местью.

— Твоя месть была жестокой, — сказал он.

— Я знаю, — кивнула она. — Прости.

— Прощаю, — сказал он.

Она смотрела на него.

На его седые виски — они стали темнее? Или ей показалось? На его руки — они больше не дрожали. На его глаза — синие, чистые, без той пустоты, которая была там раньше.

— Граф Бейвуд, — сказала она. — Ты самое ненавистное и любимое создание в моей жизни. Оставайся им.

Он улыбнулся.

Впервые по-настоящему — широко, свободно, счастливо.

— Останусь, — сказал он. — Обещаю.

Он обнял её.

Прижал к себе — крепко, как когда-то, в ту ночь, когда она плакала от злости, не понимая, что с ней происходит.

— Спасибо, — прошептал он. — За то, что вернулась. За то, что солгала о ребёнке. За то, что передумала. За то, что осталась.

— Не благодари меня, — сказала она. — Я сделала это не ради тебя.

— А ради кого?

— Ради нас, — ответила она. — Ради того, что между нами. Даже если это — любовь. Даже если это — ненависть. Даже если это — что-то, для чего нет имени.

— У этого есть имя, — сказал он. — Надежда.

Она подняла на него глаза.

— Надежда? — переспросила она.

— Надежда, — кивнул он. — Что мы сможем быть вместе. Что проклятие не вернётся. Что мы выживем.

— Выживем, — сказала она. — Обязательно.

Она снова поцеловала его.

И в этом поцелуе не было ни проклятия, ни отчаяния, ни страха.

Была только любовь.

Та самая, которую она так долго отрицала.

Та самая, которая спасла их обоих.

Они простояли в библиотеке до утра.

Говорили — не о проклятии, не о прошлом, не о страхах. О пустяках. О книгах, которые он любил в детстве. О её мечте увидеть море. О собаке, которую он подобрал на границе, и которая теперь спала у дверей библиотеки, постанывая во сне.

— Ей снится охота, — сказал Николас, глядя на пса.

— Откуда ты знаешь? — спросила Азалия.

— Она всегда стонет, когда снится охота, — ответил он. — Или когда видит во сне кроликов. Я изучил её привычки.

— Ты изучил привычки собаки, но не знаешь, как я люблю яйца на завтрак? — притворно возмутилась она.

— Ты любишь яйца всмятку, — сказал он. — С солью, но без перца. И ещё ты любишь свежевыжатый апельсиновый сок, но его трудно достать на севере, поэтому ты пьёшь яблочный и делаешь вид, что не замечаешь разницы.

Она смотрела на него.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Я наблюдаю за тобой, — ответил он. — Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Ты — самая интересная книга в моей жизни.

— Ты говорил это про гримуар Морганы, — усмехнулась она.

— Гримуар Морганы был скучным, — ответил он. — В нём не было тебя.

Она улыбнулась.

— Ты идиот, — сказала она.

— Я знаю, — ответил он.

Они сидели так до рассвета.

Держались за руки.

И смотрели, как за окном поднимается солнце — настоящее, золотое, тёплое — и разгоняет серые тучи.

— Впервые за много лет, — сказал Николас. — Солнце над Бейвудом.

— Это подарок, — сказала Азалия. — За то, что мы выжили.

— Или за то, что мы наконец перестали врать, — ответил он.

Она посмотрела на него.

— Я больше не буду врать тебе, — сказала она. — Клянусь.

— Я тебе верю.

— Зря, — усмехнулась она. — Я могу начать снова.

— Не начнёшь, — сказал он. — Ты изменилась.

— Ты тоже.

— Мы оба изменились, — кивнул он. — Потому что любим друг друга.

Она не спорила.

Потому что это была правда.

Та самая, которую она так долго искала.

Та самая, которую боялась признать.

Та самая, которая сделала их свободными.