Глава 17

Дорога до Файервида занимала три дня. Азалия пробыла в пути два часа.

Карета тряслась по осенней грязи, дождь барабанил по крыше, Элли всхлипывала в углу, кутаясь в старый плед. За окном проплывали серые поля, чёрные леса, унылые деревушки, в которых даже собаки не лаяли. Мир был серым. Мир был холодным. Мир был пустым.

Азалия смотрела в окно и чувствовала, как что-то внутри неё умирает.

Не любовь — она не знала, была ли там любовь. Что-то другое. Жизнь, может быть. Или душа. Или та часть её, которая всё ещё верила, что она — хороший человек.

Медальон на запястье пульсировал — слабо, едва заметно, но она чувствовала. Он был жив. Он страдал. Он ждал её возвращения — хотя знал, что она не вернётся.

— Ваша милость, — позвала Элли. — Вы в порядке?

— Да, — ответила Азалия. — Всё хорошо.

Это была ложь. Такая же грязная, как ложь о беременности. Такая же страшная, как ложь о любви. Азалия привыкла лгать. Она лгала отцу, матери, сёстрам, слугам. Она лгала себе. Но эта ложь была последней — она чувствовала. Если она скажет ещё хоть одно неправдивое слово, то рассыплется на куски, как старая ваза, которую склеивали слишком много раз.

— Остановите карету, — сказала она.

Кучер осадил лошадей. Элли уставилась на неё с испугом.

— Ваша милость?..

— Я возвращаюсь, — сказала Азалия. — В Бейвуд.

— Но граф…

— Я знаю, что граф сказал, — перебила Азалия. — Но я не могу… Я не могу уехать. Не так.

Она открыла дверцу, спрыгнула на мокрую землю. Холодный ветер ударил в лицо. Дождь промочил платье за секунду. Элли выскочила следом.

— Ваша милость, вы простудитесь!

— Мне всё равно, — сказала Азалия. — Поворачивайте карету. Мы едем обратно.

— Но граф…

— Я сама поговорю с графом.

Кучер смотрел на неё с сомнением. Он был старым, морщинистым, с руками, привыкшими к вожжам, и глазами, привыкшими к подчинению. Но сейчас он не знал, кому подчиняться — графине, которая плакала под дождём, или приказу графа, который был твёрдым, как камень.

— Поворачивайте, — повторила Азалия. — Это приказ.

Кучер кивнул — медленно, неохотно — и начал разворачивать лошадей.

Азалия забралась обратно в карету.

Элли села рядом, дрожа от холода и страха.

— Ваша милость, — сказала она. — Зачем вы это делаете?

— Потому что я не могу жить с этой ложью, — ответила Азалия. — Потому что если я уеду сейчас, то возненавижу себя до конца жизни. Потому что…

Она замолчала.

Потому что я люблю его, — подумала она. — Люблю. Вопреки всему. Вопреки проклятию. Вопреки себе.

Но она не сказала этого вслух.

Сказать «люблю» означало признать своё поражение. Сдаться. Перестать бороться. Стать как все женщины, которые выходят замуж и покорно ждут, когда их полюбят в ответ.

Азалия не хотела быть как все.

Но она не хотела быть чудовищем, которое убивает любовь своими руками.

Карета развернулась.

Лошади понеслись обратно — к серому замку, к волкам, к теням, к нему.

Николас встретил её в большом зале.

Он сидел у камина — в кресле, которое она ненавидела (слишком мягкое, слишком женское) — и смотрел на огонь. В его руке была её перчатка — красная, с вышитым драконом, та самая, которую она обронила в день их первой встречи. Он гладил её пальцами, как слепой — ищуще, отчаянно, безнадёжно.

— Ты вернулась, — сказал он, не оборачиваясь.

— Ты знал? — спросила она, входя в зал.

— Чувствовал, — ответил он. — Медальон. Он связан со мной. Я знал, что ты повернула обратно, ещё до того, как кучер развернул лошадей.

Она подошла ближе.

Остановилась в двух шагах от его кресла.

— Зачем ты вернулась? — спросил он.

Он всё ещё не смотрел на неё. Смотрел на огонь, на перчатку, на свои руки — куда угодно, только не на неё.

— Чтобы сказать правду, — ответила Азалия.

— Какую?

— Я не беременна.

Он замер.

Перчатка выпала из его рук. Упала на пол — красная, яркая, как пятно крови на сером камне.

— Что? — переспросил он. Голос его был чужим — тихим, сломанным, как у человека, которого ударили ножом в спину.

— Я не беременна, — повторила Азалия. — Это была ложь. Вся сцена — ложь. Ребёнок — ложь. Твои слёзы — правда. Мои — нет.

Николас медленно повернулся к ней.

Его лицо — она видела это — менялось на глазах. Не бледнело — оно было уже серым, почти пепельным. Не каменело — оно было уже мёртвым. Что-то другое происходило с ним. Что-то страшное. Что-то необратимое.

— Зачем? — спросил он.

— Я хотела сломать тебя, — сказала Азалия. — Наказать за то, что ты женился на мне. За то, что привёз сюда. За то, что заставил меня чувствовать то, чего я не хотела чувствовать.

Он смотрел на неё.

Долго.

Так долго, что огонь в камине успел погаснуть — или ей только показалось.

А потом он засмеялся.

Николас Бейвуд, граф севера, носитель древнего проклятия, мужчина, который не улыбался годами — он засмеялся. Горько. Надрывно. Страшно. Как смеются люди, которым больше нечего терять. Как смеются те, кто стоит на краю пропасти и смотрит вниз.

— Ты хотела меня сломать, — сказал он между приступами смеха. — Ты хотела меня наказать. За то, что я люблю тебя. За то, что я женился на тебе. За то, что я привёз тебя сюда. За то, что я дышу с тобой одним воздухом. Ты хотела сломать меня — и ты сломала, Азалия. Ты победила. Мои поздравления.

Он встал.

Подошёл к ней — близко, почти вплотную.

— Ты сломала меня, — повторил он. — Так, как не могло сломать никакое проклятие. Потому что проклятие — это внешнее. А ты — ты внутри меня. В каждой клетке. В каждой мысли. В каждом вздохе. И ты взяла нож — свои слова, слёзы, свою жестокую игру — и вонзила его мне в сердце.

Он взял её за руку — нежно, как раньше. Прижал к своей груди. Там, где сердце.

— Чувствуешь? — спросил он.

Она чувствовала. Его сердце билось — неровно, слабо, как у птицы, попавшей в силк. Как у человека, который умирает.

— Ты убиваешь меня, Азалия, — сказал он. — Не проклятие. Ты. Своей ложью. Своей жестокостью. Своей местью.

Он отпустил её руку.

Отошёл к окну.

— Я согласен на развод, — сказал он. — Уходи. Завтра же утром. Я подпишу любые бумаги. Отдам любые земли. Ты будешь свободна. Проклятие умрёт со мной. Твоя семья будет в безопасности. Ты — тоже.

— А ты? — спросила она.

— А я умру, — ответил он. — Не от проклятия. От себя. Потому что без тебя не хочу жить.

Он говорил это спокойно, ровно, будто обсуждал погоду или цены на зерно. Как человек, который принял решение и не собирается его менять.

Азалия смотрела на него.

На его спину — прямую, напряжённую, как струна. На его руки — сжатые в кулаки. На его виски — почти белые от седины, которая пришла за одну ночь.

Она сделала это.

Она добилась своего.

Она сломала его.

Николас Бейвуд, который выстоял против проклятия, против теней, против смерти, — сдался. Не ей. Себе. Своей любви, которая стала ядом.

Она должна была радоваться.

Она не радовалась.

Она была в ужасе.

Потому что смотрела на человека, который любил её всегда — с первой встречи, с первой перчатки, с первого взгляда — и понимала: она мстила за любовь.

Не за проклятие.

Не за обман.

Не за то, что он женился на ней без спроса.

За любовь.

За то, что он посмел любить её. По-настоящему. Безнадёжно. До смерти.

— Я не хочу уходить, — сказала она.

Он обернулся.

— Что?

— Я не хочу уходить, — повторила она. — Не завтра. Не сейчас. Никогда.

— Ты сама сказала, — напомнил он. — Ты хотела развода. Свободы. Мести.

— Я передумала, — сказала она.

— Нельзя передумывать, когда речь идёт о жизни и смерти, — ответил он. — Ты сделала выбор. Я принял его. Всё кончено.

— Нет, — покачала она головой. — Ничего не кончено. Я не позволю тебе умереть.

— Ты не можешь мне запретить, — сказал он. — Моя жизнь — моя.

— Твоя жизнь — моя, — сказала она. — Ты сам отдал её мне. Когда рисовал круг кровью в подземелье. Когда разделил свою жизнь на двоих. Помнишь?

Он помнил.

Он помнил каждое мгновение, проведённое с ней. Каждый взгляд. Каждое прикосновение. Каждое слово, сказанное шёпотом или криком.

— Помню, — сказал он.

— Тогда не смей умирать, — сказала она. — Потому что если умрёшь ты — умру я. Кровный круг не разорвать разводом. Только смертью.

— Ты права, — кивнул он. — Кровный круг не разорвать. Но я могу умереть так, чтобы ты осталась жива. Нужно просто…

— Замолчи, — сказала она. — Замолчи, слышишь? Не говори мне о смерти. Не говори мне о разводе. Не говори мне о том, как ты собираешься спасать меня ценой своей жизни. Я не хочу этого слышать.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Я хочу… — она замолчала.

Что она хотела?

Она не знала.

Она знала только, что не хочет, чтобы он умирал. Не хочет, чтобы он страдал. Не хочет, чтобы он смотрел на неё с этой болью, которая разрывает сердце на куски.

— Я хочу, чтобы ты жил, — сказала она. — Для себя. Не для меня. Не для проклятия. Для себя.

— Я забыл, как это, — ответил он. — Жить для себя.

— Тогда живи для нас, — сказала она. — Для того, что между нами. Даже если это — боль. Даже если это — страх. Даже если это — любовь, которую я не умею называть своими именами.

Он смотрел на неё.

В его глазах — она видела — что-то менялось. Не надежда — она умерла, когда Азалия сказала о ребёнке. Что-то другое. Удивление. Непонимание. Страх — перед тем, что она скажет дальше.

— Что ты предлагаешь? — спросил он.

— Остаться, — сказала она. — Здесь. В этом замке. С тобой. Без игры. Без лжи. Без мести.

— А ребёнок? — спросил он. — Ложь о ребёнке?

— Ложь, — кивнула она. — Всё ложь. Я не беременна. Я никогда не была беременна. Я просто… я хотела сделать тебе больно. Потому что ты сделал больно мне.

— Чем? — спросил он. — Чем я сделал тебе больно?

— Тем, что полюбил, — ответила она. — Тем, что заставил меня почувствовать то, чего я боялась. Тем, что разрушил мою ненависть — единственное оружие, которое у меня было.

— Тебе не нужно оружие, — сказал он. — Ты и так сильная.

— Я не сильная, — покачала она головой. — Я просто злая. Была злой. Теперь не знаю.

— А теперь кто? — спросил он.

— Теперь я просто… женщина, — сказала она. — Которая хочет быть с мужчиной. Даже если этот мужчина проклят. Даже если этот мужчина, возможно, убьёт её. Даже если этот мужчина — ты.

Он смотрел на неё.

Долго.

Так долго, что свечи в зале догорели почти до конца.

— Ты не уйдёшь? — спросил он.

— Не уйду, — ответила она.

— Ты останешься?

— Останусь.

— Даже если я умру?

— Если ты умрёшь, я умру с тобой, — сказала она. — Кровный круг связывает. Помнишь?

— Помню, — кивнул он.

Она подошла к нему.

Взяла его руки — холодные, дрожащие.

— Я не хочу твоей смерти, — сказала она. — Я не хочу твоей боли. Я не хочу твоих слёз. Я хочу… я хочу попробовать.

— Что попробовать? — спросил он.

— Жить, — сказала она. — По-настоящему. Не выживать. Не мстить. Не бороться. Просто… быть. Рядом. С тобой.

Он сжал её руки.

— Азалия, — сказал он. — Если ты останешься — не будет пути назад. Я не отпущу тебя во второй раз. Даже если ты будешь умолять. Даже если ты снова скажешь, что беременна. Даже если ты приставишь нож к моему горлу. Я не отпущу.

— Я и не буду просить, — сказала она. — Я остаюсь. По своей воле. Свободно. Без принуждения. Без проклятия. Без страха.

— А любовь? — спросил он. — Ты остаёшься из любви?

— Не знаю, — честно ответила она. — Может быть. Может быть, нет. Время покажет.

— У нас нет времени, — сказал он. — Проклятие убьёт меня через несколько месяцев. Или раньше, если я перестану бороться.

— Тогда будем жить быстро, — сказала она. — Как ты говорил.

— Ты помнишь? — удивился он.

— Я помню всё, — сказала она. — Каждое твоё слово. Каждый взгляд. Каждое прикосновение.

— Даже те, что были ложью?

— Те, что были ложью, я помню лучше всего, — ответила она. — Потому что они причинили боль. А боль не забывается.

— Прости меня, — сказал он. — За ту боль, что я причинил тебе своей любовью.

— Не прощаю, — сказала она. — Но работаю над этим.

Он улыбнулся.

Впервые за долгое время — не горько, не надрывно, не страшно. Просто — улыбнулся. Устало. Грустно. Но — улыбнулся.

— Ты странная, Азалия, — сказал он.

— Знаю, — ответила она. — Ты уже говорил.

Она прижалась к нему.

Обняла — сама, без сценария, без плана, без расчёта.

Просто потому, что захотела.

Он обнял её в ответ — осторожно, нежно, как хрупкую вещь.

— Цветок мой, — прошептал он.

— Не называй меня так, — сказала она. — Это слишком…

— Слишком что? — спросил он.

— Слишком больно, — ответила она. — Потому что я не заслужила.

— Ты заслужила, — сказал он. — Всё. И даже больше.

Они стояли так — в большом зале, среди волчьих шкур и гербов, под взглядами мёртвых предков — и держались друг за друга.

Как люди, которые выжили.

Как люди, которые почти потеряли друг друга.

Как люди, которые начинают сначала — с чистого листа, с пустой страницы, с надежды, которая ещё может умереть, но пока — жива.

Ночью они сидели в зимнем саду.

Фиалки — те, что он подарил, — снова расцвели. Азалия не знала, как это случилось. Может быть, магия сада. Может быть, её возвращение. Может быть, то, что она наконец перестала врать.

— Красиво, — сказала она, глядя на цветы.

— Ты красивее, — ответил он.

— Перестань.

— Не могу, — он посмотрел на неё. — Ты красивее всех цветов в мире. Даже фиалок. Даже звёзд под ковром. Даже тех, что в камне.

— Ты говоришь слишком много комплиментов, — сказала она. — Это подозрительно.

— Я говорю правду, — ответил он. — Это не подозрительно. Это просто — правда.

Она взяла его за руку.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила она.

— О чём?

— О себе, — сказала она. — Не о проклятии. Не о прошлых жёнах. Не о страхах. О себе. О том, какой ты был до того, как стал графом. До того, как проклятие проснулось.

— Скучный, — сказал он. — Я был скучным мальчиком. Учился, читал, мечтал о море.

— О море? — удивилась она. — Ты, граф севера, мечтал о море?

— Море — это свобода, — ответил он. — Бесконечная, солёная, живая. Я никогда не видел моря. Но я мечтал.

— Увидишь, — сказала она. — Когда проклятие спадёт.

— А если не спадёт?

— Тогда увидим вместе, — ответила она. — Там, где нет проклятий. Где есть только мы, море и фиалки.

— Фиалки не растут на берегу моря, — сказал он.

— Вырастут, — сказала она. — Я заставлю.

Он улыбнулся.

— Ты заставишь?

— Я заставлю, — кивнула она. — Я — Азалия де Файервид. Моя прабабка сожгла армию. Я смогу вырастить один куст фиалок на солёной земле.

— Ты удивительная, — сказал он.

— Я просто упрямая, — ответила она.

Они сидели в зимнем саду до рассвета.

Говорили о пустяках — о книгах, о лошадях, о погоде. Не о проклятии. Не о смерти. Не о любви, которую оба боялись называть своими именами.

Просто — были.

Рядом.

Вместе.

Как два человека, которые почти потеряли друг друга.

И нашли — в самый последний момент.